Нечеловеческие биллборды Олега Кулика

Судя по представленным перформансам, Кулик - не просто  себе собака, а собака разных пород – домашняя и дворовая, злая и добрая, подопытная собака Павлова, а также и рыба, и птица, и обыватель глубинки, подвыпивший, с баяном и без комплексов, а еще монгол и его, монгола, лохматая, пускающая на морозе пар, лошадка. Собака – собирательный образ живого, но не тайного и не темного (о возможных укусах художник предупреждал заранее), а просто живого, как пейзаж, снятый по ходу движения и игнорируемый культурой.  Именно эта серость незаметности, низведение с какого-бы то ни было пьедестала, превращение "чужого и "скотского" в объект и раздражает Кулика.

В маркетинге есть термин "собака", означающий сочетание низких темпов роста продаж и ничтожной доли рынка. Проще говоря, собака – мертвый, никому не нужный товар.  Кулик не просто оживляет его, а возводит до статуса "звезды" - отсюда – разъезжающая на колесиках по залу экспозиция картин (картина – не объект!), печальная и властная иконография "Мертвых обезьян" (возлюби дикого-чужого, как самого себя). Отсюда мраморный Кулик с ликующим  яйценосным бульдогом, монументальность садово-паркового коровьего совокупления с лилиями (не лютиками!) внутри и пятнистых гигантов, демонстрирующих русскую глубинку через дыру под хвостом, а в той дыре, отсюда  же - бальные танцы на фоне оттяпанной куриной башки или коровьего вымени. Танца кисейной барышни и голого Кулика. Кулик, собственно, и реинкарнировал в барышню голубых кровей, прогремев у нас и в Европе как основной попиратель основ. Кулик стал Пушкиным контемпорари-арта, в смысле, нашим всем, возведя в числитель все, что ниже пояса, понимая все "знаменательное" глобально – от голой задницы до приговоренного мясником поросенка.  Как все большое и глобальное, его работы  и поданы В ЦДХ.

В результате эволюции из перформанса в инсталляцию, живое  и наивное обнюхивание жизни застыло в торжественном глянце, приняв удивительно цельные и зрелищные формы. Работы Кулика выглядят  монументальными ископаемыми эмбрионами, извлеченными из земных недр. Они одновременно и блаженны, и страшноваты. Любимым героем Кулика становится чучело или сделанная "под чучело", с таксидермическими швами,  восковая фигура. Даже живые голуби, с раскиданными вокруг клетки перьями кажутся жертвами на каком-то неумолимом алтаре. Восковой Лев Толстой – памятник при жизни…кур, живописно, по-репински гадящих на седую голову. Когда-то куры были живыми, на выставке  и они – из воска.

Кажется, Кулик понимает не только, сколько стоит сегодня на зарубежном рынке настоящий attention, но и архаическую природу статусного примитива. Курникова – не жертва спортивно-духовного усилия ("Рабочий и колхозница" Мухиной или спортивные экзерсисы Мэтью Барни в этом смысле выглядят исследованием, а не демонстрацией). Курникова – прежде всего модель, в ее кутюрном смысле. Она не спортсменка, а "новая русская" с экзотической биографией. Бьорк – не актриса и не певица, а эпатажное существо на каннском ковре, а петля на ее шее – новомодный аксессуар от Триера. Толстой 95 года рождения, если приглядеться, – не Толстой вовсе, а Кулик, со всеми издержками толстовской идеи опрощения.  Остается спросить, где тут Ксения Собчак, ведь ее статус и построен на реабилитации издержек чего бы то ни было вообще. Ирония Кулика убийственна для выбранной им незамысловатой матрицы, восходящей к  средневековому дидактическому юродству, той разницей, что юродивые верили в благую цель проповеди христианских истин посредством порока, а для Кулика все это – актуальная бренд-стратегия.

И действительно, после этой выставки, нахлебавшись перформансов и насосавшись леденцов, никто больше не сможет спутать русский арт с европейским или каким иным. Кулик агрессивно вывел его на рынок и заставил считаться с русским зрелищем  - ярким, имиджевым, бьющим в темечко самого массового зрителя. Но где еще можно вот так горько умехнуться пошлости громадного билборда? – тоже на выставке Кулика. "Кулик кулику глаз выклюет" есть у художника такой номер, где собственное изображение, едва возникнув, обзывает его "козлом",  за что доморощенный Дориан Грей разбивает его клювом-кисточкой, изрядно порезав руку. Изображение орет благим матом ( от боли), а Кулик молча уезжает на "скорой". Как тут не вспомнить многозначного русского "Не возникай!". Разве русский рынок не конфликтует именно по этой причине – агрессивного "возникания" брендов путем "жестких" переговоров?  Для  такого "явления" не нужно 10 лет, как Александру Иванову с его Христом. Потому что Кулик  не отвечает на сложные вопросы притч, и физиономии его зрителей куда проще иудейских лиц с полотна русского классика.

Большие билборды – правда нашей жизни. Рекламный дискурс погряз в снятых снизу монументальных автомобилях и лысых Куценках-Бондарчуках, которых не ругает только ленивый, понимая всю бесчеловечность рукопожатия таких "командоров".   "Ничто нечеловеческое мне не чуждо", - говорит Кулик. И смело демонстрирует, откуда у этой бесчеловечности растут ноги. Громадный пакето-дизайн Бориса Бернаскони превращает ЦДХ в мини-вселенную или мега-утробу. Эта официальная часть выставки эпически именуется "Хроника". То, что  в нее не вошло, выставлено в галерее ХL и носит название "Мусорная корзина". Опять же, во имя реабилитации того, что "в знаменателе" уже у самого художника. Или рынка.