‘Clock is ticking’: Starmer tells Roman Abramovich to transfer money from Chelsea sale to Ukraine fund.
Keir Starmer announced the move in PMQs with the Russian billionaire still holding on to the £2.5bn he received for the sale of the football club.
The oligarch had pledged to donate the proceeds from the sale to the people of Ukraine (AFP/Getty)
Sir Keir Starmer has warned Russian billionaire Roman Abramovich that the “clock is ticking” for him to hand over the £2.5bn he received from the sale of Chelsea football club.
The prime minister announced that the licence has been issued for the money to be transferred to the people of Ukraine suffering at the hands of the Russian invasion.
Speaking during PMQs, Sir Keir said: “The clock is ticking on Roman Abramovich to honour the commitment he made when Chelsea FC was sold and transfer the £2.5bn to a humanitarian cause for Ukraine.
“This government is prepared to enforce it through the courts so that every penny reaches those whose lives have been torn apart by Putin’s illegal war.”
Mr Abramovich, who was the governor of the region of Chukotka between 2000 and 2008, was forced to sell Chelsea after the Ukraine invasion because of his links to Russian president Vladimir Putin.
But The Independent understands that Mr Abramovich has told the government that he cannot transfer the money until a case brought against him by the government of Jersey over the origin of his wealth is dropped.
The multi-billion-pound proceeds have been frozen in a UK bank account since the sale in 2022, when the UK government sanctioned Mr Abramovich after Russia’s full-scale invasion of Ukraine due to his close ties with Putin.
The oligarch had pledged to donate the proceeds from the sale to the people of Ukraine, but he has so far failed to reach an agreement with the government on a way forward – and the funds remain frozen.
Wednesday’s decision to grant a licence for the transfer is an effort to force Abramovich to fulfil his promise before the government resorts to legal action.
The government previously raised the possibility of legal action in June, when chancellor Rachel Reeves and then-foreign secretary David Lammy said they were “frustrated” by the failure to reach an agreement with Mr Abramovich.
Ms Reeves said: “It’s unacceptable that more than £2.5bn of money owed to the Ukrainian people can be allowed to remain frozen in a UK bank account. It’s time for Roman Abramovich to pay up.
“If he doesn’t act, then we are prepared to do what is necessary to make sure that money gets to the Ukrainian people.”
Foreign secretary Yvette Cooper said: “This money was promised to Ukraine over three years ago. It is time Roman Abramovich does the right thing, but if he won’t – we will act.
“That’s why the licence has been issued. It is time this money was used to rebuild the lives of people who’ve seen devastation as a result of Putin’s illegal war.”
Цитата:
UK will transfer £2.5bn of Abramovich cash to Ukraine fund, Starmer says.
Prime minister says oligarch must commit funds from sale of London football club or face court action.
The UK will formally issue instructions to transfer £2.5bn from Roman Abramovich’s sale of Chelsea FC to humanitarian causes in Ukraine, telling the billionaire to commit the funds or face court action.
Keir Starmer told the House of Commons the funds from the oligarch, who is subject to UK sanctions, would be converted into a new foundation for Ukraine and that the issuing of a licence for the transfer was the last chance Abramovich would have to comply before legal action was taken.
“The clock is ticking on Roman Abramovich to honour the commitment he made when Chelsea FC was sold and transfer the £2.5bn to a humanitarian cause for Ukraine,” Starmer said. “This government is prepared to enforce it through the courts so that every penny reaches those whose lives have been torn apart by Putin’s illegal war.”
The Russian billionaire sold Chelsea in 2022 under pressure from the British government after the Russian invasion of Ukraine.
Abramovich was granted a licence from the UK government to sell Chelsea as long as the money was spent supporting the victims of the Ukraine war. The proceeds were placed in a UK bank account controlled by Abramovich’s company Fordstam.
Since then, the money has been frozen amid deadlock in negotiations with Abramovich on whether it should be spent exclusively in Ukraine, or can go outside the country as well.
The government has promised to establish a foundation to disburse the money, headed by Mike Penrose, the former head of Unicef UK.
The chancellor, Rachel Reeves, said it was “unacceptable that more than £2.5bn owed to the Ukrainian people can be allowed to remain frozen in a UK bank account. It’s time for Roman Abramovich to pay up. If he doesn’t act, then we are prepared to do what is necessary to make sure that money get to the Ukrainian people.”
Ministers emphasised they had tried for many years to agree terms with Abramovich and get his cooperation in the funds transfer. Starmer said the government was prepared to take Abramovich to court in order to access the money.
The Guardian reported in March that ministers believed ultimately legal action was likely to be needed. The government has said it would consider “any proposal” from Abramovich to voluntarily donate the funds to Ukraine.
Under the terms of the licence, proceeds must go to humanitarian causes in Ukraine but future gains can be spent more broadly on victims of conflict worldwide. The funds cannot benefit Abramovich or other individuals under sanctions.
The move comes as the Ukrainian president, Volodymyr Zelenskyy, said proposals negotiated with US officials on a peace deal to end Russia’s war in Ukraine could soon be completed.
US officials said on Monday they had resolved “90%” of the problematic issues between Russia and Ukraine after two days of talks in Berlin, though Russian officials have not been present.
Talks are continuing this week between European leaders on a separate plan to use frozen Russian assets to finance Ukraine in the coming years, with a leaders’ meeting scheduled to begin on Thursday. Most of the assets, €185bn (£162bn), are held at the Euroclear central securities depository in Brussels.
Moscow has said that using the assets would be theft and has threatened to seize European private investors’ holdings in Russia. Plans under discussion mean the EU would provide an initial €90bn loan for Ukraine using the cash at Euroclear, but Russia’s claim on the funds would remain untouched. Ukraine would repay the money only if and when Russia agreed to pay reparations.
_________________
С сожалением и понятными пожеланиями, Dimitriy.
The Economist именует декабристов революционерами, которые попытались изменить мир. А вот что думали о декабристах иностранные дипломаты, свидетели тех событий?
Иностранцы в целом имели весьма смутные представления о произошедшем на Сенатской площади, тем более,что российские власти сделали все для того, чтобы представить этот мятеж как продолжение цепочки европейских революций 1820-х гг., что в принципе, так и было. Нашим властям было необходимо утвердить официальную версию событий, рассеять сомнения в легитимности нового царствования, успокоить союзные монархические дома, дипломатические представительства России, европейское общественное мнение относительно династического кризиса и «гибельных» происшествий в Петербурге.
Поэтому уже 14 декабря граф К.В. Нессельроде особыми нотами оповестил иностранных дипломатических представителей в Петербурге о восшествии на престол императора Николая I. В документах подчеркивалась преемственность внешнеполитических принципов России и «верность принятым на себя обязательствам», а также отмечалось, что «спокойствие восстановлено в столице».
Такие действия возымели успех, и даже иностранные дипломаты, находившиеся в Петербурге, восприняли этот мятеж как несерьезный.
Такой позиции придерживался, например, посол Франции в России граф Огюст де Ла Ферронэ, считавший восстание заговором аристократов. Он писал в Париж:
«Русские заговорщики в подавляющем большинстве принадлежали к привилегированному классу. Тенденция к ограничению привилегий аристократии, характерная для последнего царствования, судя по всему, была главным побудительным мотивом для подготовки мятежа…Недостаточная зрелость их планов, трусливое малодушие, проявленное заговорщиками, поспешившими немедленно раскаяться ради спасения своих жизней, наглядно показывают, что эта революция не была серьезной и в этом ее отличие от революций, происходивших в других странах».
На следующий день после восстания он доносил в Париж:
«Я склонен полагать, однако, что в бредовых мечтаниях татарских новаторов присутствовало более безумия, нежели реальной угрозы. К счастью, их вчерашнее поведение показывает, что они еще слишком неопытны в искусстве осуществления мятежа, но они могли бы достигнуть в этом быстрого прогресса. Именно это обстоятельство исключало всякие проявления снисходительности и побуждало действовать со всей возможной жесткостью по отношению к инициаторам и руководителям этой первой попытки».
В депеше, отправленной в Париж 31 декабря (н. с.) 1825 года, Ла Ферронэ констатировал:
«Со времени прискорбных событий, случившихся 26/14 декабря, каждый истекший день, к сожалению, приносит нам все новые ужасающие подробности этого преступного замысла, и мы должны благодарить небо за быстрое и решительное пресечение мятежа. В этих трудных обстоятельствах императорское правительство проявило столько же мудрости, сколько и твердости. Благодаря принятым на месте событий мерам быстро был наведен порядок, и ничто более не нарушает спокойствия в столице».
Как уверял дипломат свое правительство, казнь пяти главных участников восстания не вызвала сочувствия в российском обществе, которое больше обсуждало подготовку к коронации молодого императора.
Накануне коронации в Успенском соборе Кремля французский посол так писал о политическом курсе Николая:
«Он намерен царствовать со справедливостью, но как абсолютный властитель, так как убежден, что русская нация еще далеко не готова к тому испытанию, которому ее хотели быподвергнуть новаторы».
Как видим, непосредственно после событий иностранные дипломаты воспринимали восстание на Сенатской площади как неудачный вооруженный мятеж, незрелый заговор аристократов, который, к счастью, был подавлен благодаря мужеству молодого императора. Никаких революционеров и борцов за свободу они не видели.
…
Цитата:
Разговор тет-а-тет.
Восстание декабристов глазами французского посла.
Известно, что Николай I в 1825 году до последней возможности сопротивлялся принятию императорской короны. Он никогда не готовился к роли императора и, главное, не желал им быть, полагая, как и все в России, что шапка Мономаха по закону принадлежит его старшему брату, Константину.
Потому-то великий князь Николай Павлович, получив известие о кончине в Таганроге Александра I, и присягнул 27 ноября 1825 года Константину, а одновременно привел к присяге "государеву роту" лейб-гвардии Преображенского полка и ряд сановников (в том числе военного губернатора Санкт-Петербурга графа М. А. Милорадовича), оказавшихся в этот момент в Зимнем дворце. Когда о принятой присяге сообщили вдовствующей императрице Марии Федоровне, она пришла в отчаяние и отчитала сына за поспешность. В числе немногих посвященных императрица знала, что еще летом 1823 года Константин с согласия Александра I отказался от наследования престола в пользу Николая.
Царский манифест по этому поводу в строжайшей тайне был отдан на хранение московскому митрополиту Филарету в запечатанном конверте с собственноручной надписью государя: "Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть московскому епархиальному архиерею и московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого деяния". Копии манифеста в запечатанных конвертах были отправлены в Государственный совет, Сенат и Синод.
До сих пор историки не пришли к единому мнению, знал ли Николай Павлович об этом манифесте и уготованной ему миссии. Но факт остается фактом: он не желал отказываться от данной им присяги даже после того, как его ознакомили с копией манифеста, упорствуя вплоть до 12 декабря, когда из Варшавы пришло подтверждение решительного отказа Константина от престола. Затянувшееся почти на три недели междуцарствие грозило непредсказуемыми последствиями, тем более что из разных источников Николаю сообщали о готовящемся со дня на день восстании в столичном гарнизоне. Между тем Константину присягнули уже не только Петербург, но и Москва. По каким-то причинам митрополит Филарет не рискнул распечатать хранившийся в алтарной части Успенского собора Кремля секретный пакет и огласить его содержание, прежде чем с копией манифеста не ознакомились в Петербурге.
12 декабря 1825 года великий князь наконец преодолел мучившие его сомнения и принял окончательное решение. Срочно был составлен соответствующий манифест, опубликованный 13 декабря одновременно с манифестом Александра I от 16 августа 1823 года и документами, подтверждающими формальный отказ Константина Павловича от прав на корону.
С раннего утра 14 декабря в северной столице должна была начаться вторичная присяга - на этот раз императору Николаю І. Что происходило в течение этого дня и чем он завершился, достаточно хорошо известно. Гораздо меньше мы знаем о том, что происходило тогда в душе молодого императора, демонстрировавшего своему окружению хладнокровие и непреклонную волю восстановить порядок ценой минимальных жертв.
Имеющиеся немногие свидетельства близких к Николаю людей единодушно говорят о пережитом им 14 декабря глубоком потрясении, повлиявшем на его характер да и (добавим мы от себя) на все последующее тридцатилетнее царствование. "Я увидела в нем как бы совсем нового человека", - записала 15 декабря в свой дневник императрица Александра Федоровна, супруга Николая Павловича. "...Я не могла не оплакивать того, что наша прежняя частная жизнь в нашем собственном милом доме кончилась! - читаем мы в ее дневнике запись от 19 (31) декабря. - Теперь я вижу Николая так редко. Началась новая жизнь. И как сурово она началась! Когда я обняла Николая 14 декабря, я чувствовала, что он вернулся ко мне совсем другим человеком. Когда он ушел на другое утро, я так восхищалась им, он представлялся мне таким возвышенным; и все же я плачу о том, что он уже не прежний Николай".
"Эта ужасная катастрофа придала его лицу совсем другое выражение", - отметила вечером 14 декабря в своем дневнике вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Николая Павловича.
Среди немногих облеченных доверием молодого государя лиц, перед которыми он не скрывал своих истинных чувств, мы неожиданно находим одного иностранца - графа Огюста де Ла Ферронэ, посла короля Франции Карла Х в России. Его подробные отчеты министру иностранных дел барону де Дама о событиях тех дней сохранились в Архиве МИД Франции в Париже.
События 14 (26) декабря 1825 года стали для Ла Ферронэ, как и для других иностранных дипломатов в Петербурге, полной неожиданностью. Еще за четыре дня до восстания Ла Ферронэ писал министру иностранных дел из российской столицы: "В городе царит абсолютное спокойствие; скопления людей наблюдаются только в храмах, куда люди ежедневно приходят с возрастающим усердием"1. (Речь идет о заупокойных службах по случаю кончины императора Александра І.)
Его первое сообщение в Париж о восстании, отправленное в 22 часа 14 декабря, содержало лишь краткую сводку событий истекшего дня. Более полное представление о пресеченной попытке государственного переворота французскому послу удалось составить лишь к утру следующего дня, когда он подготовил "Отчет о беспорядках, имевших место в С.-Петербурге 26 декабря 1825 года".
Ла Ферронэ вполне уверенно сообщал министру, что потерпевший неудачу заговор имел сугубо "аристократический" характер и ставил своей целью замену самодержавного строя властью аристократической олигархии. "Русские заговорщики в подавляющем большинстве принадлежали к привилегированному классу, - писал Ла Ферронэ. Тенденция к ограничению привилегий аристократии, характерная для последнего царствования, судя по всему, была главным побудительным мотивом для подготовки мятежа. Революция, которую они (аристократы. - П. Ч.) намеревались возглавить, замысливалась ими в интересах привилегированных классов, и именно это обстоятельство отличало русских заговорщиков от аналогичных демагогов из других стран Европы. Недостаточная зрелость их планов, трусливое малодушие, проявленное заговорщиками, поспешившими немедленно раскаяться ради спасения своих жизней, наглядно показывают, что эта революция не была серьезной и в этом ее отличие от революций, происходивших в других странах". Здесь граф де Ла Ферронэ имел в виду прежде всего Французскую революцию, а также недавние революции в Испании, Италии (1820) и Португалии (1822).
В своих донесениях в Париж французский посол неоднократно возвращался к мысли об аристократическом характере выступления декабристов. "...Вчерашнее восстание, - писал он министру вечером 15 (27) декабря, - предполагалось [его авторами] как подготовительный эпизод к тому, чтобы изменить существующую здесь форму правления, дав русской нации аристократическую конституцию. В этом отношении опасения покойного императора не были столь уж безосновательными. Я склонен полагать, однако, что в бредовых мечтаниях татарских новаторов присутствовало более безумия, нежели реальной угрозы. К счастью, их вчерашнее поведение показывает, что они еще слишком неопытны в искусстве осуществления мятежа, но они могли бы достигнуть в этом быстрого прогресса. Именно это обстоятельство исключало всякие проявления снисходительности и побуждало действовать со всей возможной жесткостью по отношению к инициаторам и руководителям этой первой попытки.
Еще ничего не известно о том, в какой степени заговор распространился в глубь Империи, - осторожно заметил Ла Ферронэ. - Здесь с беспокойством ожидают новостей из Москвы, где должно состояться принятие присяги".
Значительное место в депешах французского посла занимает оценка поведения молодого императора перед лицом мятежа, вспыхнувшего буквально у стен его резиденции. "...Думаю, нет необходимости объяснять, в какой степени это прискорбное событие потрясло Императора, - писал Ла Ферронэ в своем первом донесении поздним вечером 14 декабря. - Но для тех, кто был свидетелем достойного поведения этого монарха, было очевидно его великодушие, его величественное спокойствие, его невозмутимое хладнокровие, которые восхищали с одинаковым энтузиазмом и войска, и старых генералов". По глубокому убеждению Ла Ферронэ, именно мужественное и твердое поведение Николая и не дало осуществиться замыслам заговорщиков, "навлекавших на Империю все беды анархии".
Портрет великого князя Николая Павловича, будущего императора Николая I.
Французский посол, как следует из его донесений, вполне реалистично оценивал обстановку после подавления восстания. "Нет смысла скрывать, господин барон, что положение нового Императора критическое и очень трудное. Подавление этого первого мятежа не уничтожило умонастроений, царящих в среде молодых офицеров, и эти умонастроения вызывают серьезные опасения...
Многочисленные пороки во внутреннем управлении, всеобщая коррупция, наконец, двусмысленность и неустойчивость политической ситуации - все это чревато войной, к которой расположено национальное общественное мнение. Необходимость такой войны оправдывается интересами страны, ее считают необходимой и для поддержания достоинства государя, но, разумеется, против такой войны будет протестовать Европа. Таковы, господин барон, наиболее важные проблемы, перед которыми оказался молодой государь, тщетно ищущий вокруг себя людей, способных дать ему направляющие советы и оказать поддержку".
Говоря о возможной войне, способной отвлечь русское общество от пережитого в декабре 1825 года шока, граф де Ла Ферронэ имел в виду двух восточных соседей России - Персию и Турцию. Забегая вперед, можно заметить, что французский дипломат не ошибся в своем прогнозе. Уже в середине 1826 года началась русско-персидская война, продолжавшаяся до февраля 1828 года, а в апреле того же года разгорелась война с Турцией, завершившаяся лишь в сентябре 1829 года.
В депеше, отправленной в Париж 31 декабря (н. с.) 1825 года, Ла Ферронэ констатировал: "Со времени прискорбных событий, случившихся 26/14 декабря, каждый истекший день, к сожалению, приносит нам все новые ужасающие подробности этого преступного замысла, и мы должны благодарить небо за быстрое и решительное пресечение мятежа. В этих трудных обстоятельствах императорское правительство проявило столько же мудрости, сколько и твердости. Благодаря принятым на месте событий мерам быстро был наведен порядок, и ничто более не нарушает спокойствия в столице.
Помимо многочисленных арестов, проведенных в ночь на 27/15 декабря, большинство главных участников мятежа сами отдали себя на милость государя. В ожидании, пока Следственная комиссия отделит виновных от тех, кто был задержан по ошибке, всех арестованных заключили в крепость".
1 января 1826 года Ла Ферронэ вручил управляющему МИД России графу К. В. Нессельроде ноту, в которой выражалась полная поддержка действий русского правительства по подавлению мятежа.
В этот же день Николай I принял в Зимнем дворце глав иностранных дипломатических миссий и дал им развернутую официальную оценку последних событий в столице. По окончании общей аудиенции император попрощался с послами, попросив остаться графа де Ла Ферронэ. О содержании состоявшегося между ними разговора тет-а-тет, который продолжался более часа, мы можем узнать из подробной депеши французского посла, отправленной им в Париж 5 января 1826 года.
Из депеши графа де Ла Ферронэ барону де Дама:
"Едва я закрыл за собой двери императорского кабинета, как Его Величество, взяв меня за плечи, с глазами, полными слез, произнес: "Как я счастлив быть с вами и иметь возможность свободно излить душу другу, который сумеет понять меня! Представьте себе, какие эмоции и чувства обуревают меня на протяжении последнего месяца. Вы видите, мой друг, при каких обстоятельствах я вступаю на трон - молодой, неопытный, никогда не желавший и не мечтавший о верховной власти, - и вы должны понять, что происходит в моей душе. Скажу вам со всей откровенностью и искренностью: хотя теперь наши позиции по отношению друг к другу и приобрели иную форму, то уважение и та дружба, которые я к вам питаю, никогда не изменятся. Я ничего пока не знаю о характере отношений, которые политика может установить между императором России и послом короля Франции, но даю вам слово чести, что Николай навсегда останется для графа де Ла Ферронэ тем же, кем он был для него до сих пор, и я очень надеюсь, что и вы останетесь тем же по отношению ко мне.
Вы только что стали свидетелем происшедших событий, когда я был вынужден еще до истечения первого дня моего царствования пролить кровь. Никто, быть может, за исключением вас и моей жены, не в состоянии понять ту нестерпимую боль, которую я испытал и которую обречен испытывать всю мою жизнь от воспоминаний об этом ужасном дне. Мои счастливые дни миновали, мой дорогой Ла Ферронэ. Я всегда знал, сколь тягостен груз короны, и Бог свидетель, что я отказывался от нее до тех пор, пока невиданные обстоятельства не вынудили меня принять ее. Однако несчастные, которые подготовили этот гнусный заговор, поставили меня перед необходимостью действовать таким образом, как если бы я намеревался отобрать ее у того, кому она принадлежала".
Ж.Б. де ля Траверс «Вид на Петровскую площадь и «Васильевский остров.»
Далее Николай объяснил Ла Ферронэ, что побудило его, вопреки собственной воле, принять российскую корону, от которой категорически отказался законный наследник, его старший брат Константин. Конечно же, он, Николай, хорошо понимает настроения солдат, которых их командиры обманом вывели на Сенатскую площадь: солдаты уже присягнули на верность Константину и не могли взять в толк, почему они должны переприсягать другому императору. Этим солдатским неведением и воспользовались офицеры-мятежники.
"Обстоятельства поставили меня перед необходимостью ради спасения столицы, а возможно, и Империи, от ужасной катастрофы - пролить кровь несчастных, которые в большинстве своем доказали самим своим мятежом, на что может их подвигнуть верность данной присяге и преданность командирам". Император произносил эти слова с глазами, полными слез, а рыдания мешали ему говорить. После минутного молчания он продолжал: "Извините, мой дорогой граф, я знаю, что могу излить душу перед другом, открыть ему все мои страдания, не опасаясь, что он обвинит меня в слабости. Я уже это говорил и повторяю вновь: именно с вами я испытал первое мгновение облегчения. Я поверил в вашу дружбу в таких обстоятельствах, которых мы не могли и предположить - ни вы, ни я, - и в которых мы все еще находимся сегодня".
Когда французский дипломат попытался перевести разговор на политические проблемы, молодой император сказал: "Сегодня я не буду говорить с вами о политике, поскольку эта сфера для меня совершенно новая".
В своих последующих донесениях в Париж граф де Ла Ферронэ сообщал о полном восстановлении спокойствия и порядка в российской столице. На фоне этих успокоительных заверений некоторым диссонансом прозвучала депеша, датированная 21 февраля 1826 года, в которой посол сообщил о распространившихся в Петербурге слухах о возможном новом восстании, приуроченном якобы к доставке в Северную столицу из Таганрога тела покойного императора Александра I. Согласно этим слухам, готовился взрыв Казанского собора, в подземельях которого будто бы обнаружили большие запасы пороха. "Император ежедневно получает анонимные письма с угрозами его жизни, если инициаторы заговора 26 декабря будут приговорены к смерти, - с тревогой сообщал Ла Ферронэ. - Полиция пока еще не сумела раскрыть авторов этих преступных сочинений, одно из которых совсем недавно было ему передано лично в тот момент, когда император садился на лошадь. Его Величество не обнаруживает никакого страха и продолжает как ни в чем не бывало показываться на публике и совершать свои обычные прогулки. Здесь повторяют слова государя, делающие ему честь: "Они хотят сделать из меня тирана или труса, но они не преуспеют ни в том, ни в другом".
Как уверял свое правительство посол Франции, казнь пяти главных участников восстания не вызвала сочувственных по отношению к ним откликов в обществе, больше обсуждавшем подготовку к коронации молодого императора, которая должна была состояться в Москве 3 сентября. "Общественное мнение здесь, как и в Петербурге, поддерживает решительные действия правительства, - сообщал 5 августа 1826 года из Первопрестольной граф де Ла Ферронэ. - Сохраняется полное спокойствие, и всеобщее внимание приковано к предстоящим праздничным церемониям".
2 сентября, накануне коронации в Успенском соборе Кремля, французский посол в очередном донесении в Париж предсказывал, что главным принципом правления Николая I станет укрепление незыблемости самодержавного строя в России. "Он намерен царствовать со справедливостью, но как абсолютный властитель, так как убежден, что русская нация еще далеко не готова к тому испытанию, которому ее хотели бы подвергнуть новаторы".
***
Прогноз Ла Ферронэ оправдался в полной мере. Тридцатилетнее царствование Николая I стало апогеем в истории русского самодержавия. Из событий 14 декабря молодой император извлек два основных урока. Важнейшей своей обязанностью он счел укрепление пошатнувшихся устоев самодержавного строя. Достижение этой цели Николай Павлович видел не только в принятии дополнительных мер полицейского характера, но и в разрешении давно назревших вопросов, оставшихся ему в наследство от его предшественников.
Многие из предпринятых им впоследствии шагов в области внутренней политики, включая попытки найти ответ на злополучный крестьянский вопрос, родились в его голове в ходе следствия над декабристами. Можно даже сказать, что какие-то из этих решений были подсказаны царю его оппонентами во время допросов. Известно, что он лично допрашивал многих из них и самым внимательным образом изучал материалы следствия, пытаясь выяснить для себя мотивы, побудившие их выступить против верховной власти с оружием в руках.
Что же касается Ла Ферронэ, то он оставался на своем посту в России до конца 1827 года, когда был отозван в Париж, чтобы возглавить Министерство иностранных дел Франции. В начале 1830 года Карл X назначил графа своим послом в Риме, где того и застала Июльская революция, окончательно свергнувшая Бурбонов. Убежденный легитимист, граф де Ла Ферронэ отказался присягнуть "королю-гражданину" Луи Филиппу и вышел в отставку. Он умер в добровольном изгнании в Риме 17 января 1842 года. Венценосный русский друг пережил его на тринадцать лет.
_________________
С интересом и понятными пожеланиями, Dimitriy.
Revealed: British ad firm’s billion-dollar greenwash of US oil industry.
WPP accused of breaching its climate policy after report reveals firm linked to twice as much oil advertising as US rivals.
A British advertising conglomerate has helped the oil companies ExxonMobil, Chevron, Shell and BP spend an estimated $1bn (£740m) on adverts in the US since the 2015 Paris agreement to tackle the climate crisis, a report shows.
London-based WPP was the leading advertising group serving the US’s oil industry over the past decade, according to analysis by the climate investigations platform DeSmog. The figure is nearly twice the respective amounts linked to its US rivals Omnicom and Interpublic Group (IPG), which merged in November.
During this period, ExxonMobil, Chevron, Shell and BP employed “deceptive and misleading” communications strategies designed to thwart policies to tackle the climate crisis by curbing the use of fossil fuels, a congressional investigation concluded in April 2024.
WPP’s services – from developing ideas for ads and designing logos, to securing ad space and analysing target audiences – were crucial to maintaining the oil industry’s public image, according to current and former WPP employees. WPP is estimated to have earned millions of dollars a year from this work.
Victoria Harvey, who has a PhD in the ad industry’s response to the climate crisis from the University of East Anglia, and reviewed DeSmog’s methodology, said: “The UK prides itself on climate leadership and yet WPP, the supposed jewel of the British advertising industry, is facilitating dangerously misleading advertising in the US. By creatively articulating the deception from big oil and gas, WPP has set the climate agenda back and continues to do so.”
ExxonMobil, Chevron, Shell and BP spent an estimated combined total of $1.5bn on buying US ad space, such as on TV and social media, since the Paris agreement, according to the analysis. That is roughly equivalent to running ads on every billboard in New York’s advertising hotspot Times Square every day for the last decade.
WPP’s global network of subsidiary advertising agencies made an estimated two-thirds’ worth of those ads, the analysis found. WPP was the only major ad company to partner with all four oil firms on advertising projects during this time.
The current and former employees said the work appeared to have breached a policy WPP adopted in 2022 not to accept projects that may “frustrate” the goals of the Paris agreement, since the oil majors were committed to increasing oil and gas production and promoting speculative climate solutions.
WPP’s agencies Ogilvy and Wavemaker have worked on US campaigns for BP and Chevron respectively, which received complaints of misleading advertising for taglines such as: “We see possibilities in planes that fly on garbage.” Neither complaint was taken forward but BP voluntarily withdrew its ads.
A 2022 US congressional committee report cited several ExxonMobil ads made by WPP’s Group SJR as examples of greenwashing, including one that compared fossil gas paired with renewable energy to “a peanut butter and jelly sandwich”.
Staff who have raised concerns have been told by seniors that they are helping clients communicate about their shift to cleaner business models, the WPP employees said. But many who have worked on these projects fear they serve primarily to deflect criticism from polluters.
BP and Shell have weakened climate targets in the past three years. At the same time, their advertising output has pivoted to promoting the necessity of fossil fuels, a report published in March by the industry campaign group Clean Creatives found.
A former employee who worked on projects for BP at the WPP branding agency Landor said: “We heard that a lot internally, that we were influencing them in the right direction. In reality, whatever BP decides to do, we would just deliver it.”
WPP and the other ad agencies mentioned did not respond to requests for comment.
Shell declined to comment. BP, ExxonMobil and Chevron did not respond to a request for comment.
Advertising companies do not publish details about how much their clients spend on ad space, and increasingly they avoid publicising their fossil fuel contracts.
To generate its estimates, DeSmog mapped the dozens of ad agencies that have worked for the four oil companies, using public sources such as staff social media profiles and industry award listings, confidential information shared by employees, and previous research by DeSmog and Clean Creatives. These contracts were then cross-referenced with ad spend estimates obtained from the market research platform MediaRadar by the University of Oxford’s Climate Litigation Lab.
Most of the oil majors’ US ad spend was channelled via subsidiaries of the handful of advertising holding companies that dominate the industry globally. After WPP, Omnicom and IPG, the Tokyo-based holding company Dentsu ranked fourth in terms of its exposure to this ad spend ($255m) and its Paris-based rival Havas ranked fifth ($230m).
The analysis did not seek to capture the millions of dollars the fossil fuel industry spends every year advertising in countries outside the US, as well as on lobbying, branding, public relations and other marketing activities.
Advertising industry insiders say momentum around climate initiatives has slowed over the past few years as competition from big technology companies and artificial intelligence has squeezed margins.
The new WPP CEO, Cindy Rose, is due to present her strategy to reverse declining profits at the company’s annual general meeting on 8 May. A preview in February did not mention sustainability.
Under the previous CEO, Mark Read, WPP committed to reduce carbon emissions and prevent greenwashing, including via the policy adopted in 2022 “not to take on any client work … designed to frustrate the objectives of the Paris agreement”. But employees claim these moves have changed little.
There are concerns that WPP’s ongoing work with Shell, BP and Chevron may breach the policy because many of these clients’ ads have distracted from or sought to justify fossil fuel expansion, according to six current and former employees, who spoke to DeSmog anonymously for fear of professional repercussions.
New fossil fuel projects planned by the companies are incompatible with the Paris goal to limit the global temperature rise to 1.5C and prevent catastrophic climate change, according to scientific assessments.
“I don’t think there’s anything that WPP could possibly be saying for BP or Shell that would adhere to the policy,” said a former director at two WPP agencies in New York.
The UN secretary general, António Guterres, has urged ad agencies to drop fossil fuel clients, calling ad executives “Mad Men fuelling the madness”.
The Organisation for Economic Co-operation and Development (OECD), an intergovernmental organisation, is considering a complaint about WPP filed by climate and human rights campaigners in February last year. At the time, a WPP spokesperson said: “Contrary to the claims being made, we adhere to the highest regulatory standards in our work for clients.”
Protesters have since targeted WPP’s Thames-front offices in London with banners reading “climate criminals”.
_________________
С сожалением и с отраслевыми пожеланиями, Dimitriy.
«Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина: вечная книга о вечной России?
В 1839 году маркиз Астольф де Кюстин совершил краткий вояж в Россию, а в 1843-м опубликовал работу об этом путешествии. Она тут же стала бестселлером и до сих пор является одной из самых скандально известных книг о нашей стране. О «России в 1839 году» написано множество исследований, причем мнения о ней – диаметрально противоположные. Из этой книги выдергивают цитаты как в пользу России, так и против нее.
Кто-то видит в ней пусть и обидную, но правду, для кого-то – это самый настоящий антирусский пасквиль, даже библия русофобов. Однако для Запада сочинение Кюстина стало вечной книгой о вечной России. Мы можем сколько угодно меняться, но там мы нужны именно такими, какими нас представил на страницах своей работы маркиз де Кюстин.
Французское иллюстрированное издание книги А. де Кюстина «Россия» 1855 года. Обложка. Предоставлено Н. Золотаревой.
«Русский мираж» французского легитимиста.
Астольф де Кюстин (1790–1857), отец и дед которого были гильотинированы в эпоху якобинского террора, прибыл в Россию, по его собственным словам, с искренним желанием найти здесь веские аргументы для борьбы с либерально-конституционными принципами Июльской монархии. Поездка в Россию, если верить Кюстину, была для него своеобразным экспериментом: он хотел понять, способна ли абсолютная монархия оправдать надежды, возлагаемые на нее французскими легитимистами, то есть сторонниками легитимной династии Бурбонов, а не «короля-узурпатора» Луи-Филиппа Орлеанского. Существует также версия, согласно которой Кюстин отправился в Россию хлопотать за своего интимного друга, поляка Игнатия Гуровского, вовлеченного в Польское восстание (нетрадиционная ориентация Кюстина была хорошо известна). Кроме того, маркиз был уже известен как автор популярных путевых заметок, а его работу об Испании похвалил сам Бальзак. Поэтому, отправившись в Россию, он, возможно, хотел обрести славу и повторить успех Алексиса де Токвиля, написавшего самую знаменитую книгу об Америке.
Итог путешествия маркиза, которого радушно принял император Николай I, хорошо известен. Сказать, что в нашей стране ему не понравилось, – значит ничего не сказать. Когда французский аристократ вернулся на родину, он, по его словам, отказался от своего первоначального замысла и написал обширный четырехтомный памфлет, в котором впечатления от поездки были облечены в форму сатирической публицистики. «Уезжая из Парижа, я полагал, что лишь тесный союз Франции и России способен внести мир в европейские дела; но, увидев вблизи русский народ и узнав истинный дух его правительства, я почувствовал, что этот народ отделен от прочего цивилизованного мира мощным политическим интересом, опирающимся на религиозный фанатизм; и мне думается, что Франция должна искать себе поддержку в лице тех наций, которые согласны с нею в своих нуждах», – писал маркиз.
Ледяные горы на Адмиралтейской площади. Иллюстрация из французского издания 1855 года. Предоставлено Н. Золотаревой
Почему-то принято верить Кюстину на слово, но, скорее всего, он лукавит. Независимо от увиденного в России, он написал то, что нужно было написать. Например, несмотря на то, что в Петербурге его преследовала «африканская жара», он испытывал, по его же собственным словам, инфернальный холод (потому что Россия для него – это и есть царство вечного холода, а Сибирь начинается за Вислой).
Маркиз Астольф Луи Леонор де Кюстин, французский писатель, путешественник. Предоставлено Н. Золотаревой
Репутация маркиза де Кюстина делала его нежеланным гостем известных парижских салонов. Но его благосклонно принимали в особняке Ламбер – «штаб-квартире» эмигрировавших во Францию польских мятежников. Его встречали в салоне княгини Чарторыйской – супруги лидера польской эмиграции. Он был знаком с Фредериком Шопеном, который тоже не жаловал Россию. С Генрихом Гейне его свел поляк Евгений Бреза. Маркиз знал Эвелину Ганскую – возлюбленную Бальзака. Был знаком с Адамом Мицкевичем, возможно, присутствовал на его лекциях в Коллеж де Франс и точно встречался с ним перед поездкой в Россию. А первый том сочинений Мицкевича на французском языке, в который вошло антирусское стихотворение «Друзьям-москалям», появился в Париже в 1841 году. Как раз в тот момент, когда Кюстин начал работать над своей книгой. Безусловно, все эти собеседники симпатий к Российской империи не испытывали и вряд ли скрывали от маркиза свои чувства по отношению к России и ее императору.
Помимо этого Кюстин, ревностный католик, был убежден, что вне католической церкви христианство обречено на гибель. Поэтому, отправляясь в Россию, он заведомо не мог относиться к ней так, как, например, к католической Испании, которую посетил ранее. Эта страна при всей своей жестокости и экзотике была ему понятна, Россия – нет. Испания для него была Востоком, а Россия – Азией, даже азиатчиной.
Один из залов в особняке Ламбер, «штаб-квартире» польских эмигрантов. Гравюра Б. Пикара. Предоставлено Н. Золотаревой
«Краткий отчет о путешествии».
Пересказывать труд Кюстина, пожалуй, нет смысла, он хорошо известен. В каждой книге есть выводы, своего рода квинтэссенция того, что хотел сказать автор. Такое заключение под заголовком «Краткий отчет о путешествии» присутствует и в работе маркиза. Давайте посмотрим, какие выводы о России, по мнению автора, являются важнейшими.
Итак, Россия – страна непонятная, отсталая и дикая: «Русская цивилизация еще так близка к своему истоку, что походит на варварство. Россия – не более чем сообщество завоевателей, сила ее не в мышлении, а в умении сражаться, то есть в хитрости и жестокости».
Не приобщившийся к подлинной, то есть западной, цивилизации русский народ, по мнению маркиза, аккумулировал в себе самые отвратительные качества других народов: «У русских не было Средневековья, у них нет памяти о древности, нет католицизма, рыцарского прошлого, уважения к своему слову; они доныне остаются византийскими греками – по-китайски церемонно вежливыми, по-калмыцки грубыми или, по крайней мере, нечуткими, по-лапонски грязными, ангельски красивыми и дико невежественными (исключая женщин и кое-кого из дипломатов), по-жидовски хитрыми, по-холопски пронырливыми, по-восточному покойными и важными в манерах своих, по-варварски жестокими в своих чувствах…»
Пьяные русские крестьяне. Иллюстрация из французского издания 1855 года. Предоставлено Н. Золотаревой
Русский человек не способен к созиданию чего-то нового и самобытного: «…весь его талант – мериться с другими; весь его гений – подражательство Призвание русских – переводить европейскую цивилизацию для азиатов Россия – общество подражателей, а всякий, кто умеет лишь копировать других, неизбежно впадает в карикатурность За четыре века колебаний между Европой и Азией Россия до сих пор так и не сумела оставить делами своими след в истории человеческого духа, ибо национальный ее характер изгладился под толщею заимствований».
Русских даже нельзя назвать нацией, это просто сборище рабов под скипетром деспотичной власти и покровом тотальной лжи, лицемерия и армейской муштры: «…русского народа еще и нет – есть только императоры, имеющие рабов, и вельможи, также имеющие рабов; народа все они не образуют. Какова бы ни была в России видимость, под нею всегда таятся насилие и произвол. Русский деспотизм – это лжепорядок, так же как наш республиканизм – лжесвобода. Образец всего их общества – армейский полк с его мелочною дисциплиной».
Подданные поклоняются самодержцу как языческому тотему: «Попробуйте же любить и защищать истину в стране, где основа государственного устройства – поклонение идолу! Ведь человек, который может все, – это ложь, увенчанная царскою короной. Как вы понимаете, речь у меня сейчас не об императоре Николае, но о российском императоре вообще». Итак, власть в России априори не может быть иной, она деспотична и лжива по определению, хотя лично императора Николая Кюстин все-таки «пощадил».
Такая власть не может быть созидательной, более того, она губительна, поэтому Россия – это апофеоз смерти: «В России правительство над всем господствует и ничего не животворит. Народ в этой огромной империи если и не смирен, то нем; над головами всех витает здесь смерть и разит жертв по своей прихоти; человек здесь дважды лежит в гробу – в колыбели и в могиле. Матерям здесь следовало бы оплакивать рождение детей более, чем их смерть».
Если внутри страны – тотальная смерть, то за пределами – стремление к постоянной экспансии: «В сердце русского народа кипит сильная, необузданная страсть к завоеваниям – одна из тех страстей, что вырастают лишь в душе угнетенных и питаются лишь всенародною бедой. Нация эта, захватническая от природы, алчная от перенесенных лишений, унизительным покорством у себя дома заранее искупает свою мечту о тиранической власти над другими народами; Россия видит в Европе свою добычу, которая рано или поздно ей достанется вследствие наших раздоров…»
Почтовый курьер и кучер. Иллюстрация из французского издания 1855 года. Предоставлено Н. Золотаревой
Однако все не так страшно, продолжает Кюстин, ведь способность лишь к имитации русских и погубит: «Из всего сказанного явствует, что будущность, которая мечтается русским столь блестящею для их страны, от них самих не зависит; у них нет своих идей, и судьба этого народа подражателей будет решаться там, где у народов есть собственные идеи; если на Западе утихнут страсти, если между правительствами и подданными установится союз, то жадные завоевательные чаяния славян сделаются химерой».
И совершенно в духе гуманистов XVI столетия заканчивает Кюстин следующим назиданием: «Если ваш сын будет недоволен Францией, последуйте моему совету – скажите ему: «Поезжай в Россию». Такое путешествие пойдет на благо каждому европейцу; повидав своими глазами эту страну, всякий станет доволен жизнью в любом другом месте. Всегда полезно знать, что есть на свете государство, где нет никакого места счастью, – ведь человек, по закону природы своей, не может быть счастлив без свободы».
Можно ли считать выводы, сделанные Кюстином, не говорившим по-русски, пробывшим в России только два месяца, посетившим лишь четыре города, объективными и обоснованными? Составил ли он адекватное представление о стране, ее народе и политических нравах? Автор и не ставил перед собой таких широких задач. Как отмечал князь Петр Андреевич Вяземский в своем так и неопубликованном опровержении на книгу Кюстина, маркиз мог вернуться домой, едва ступив на русскую землю, ведь свои выводы он уже сделал, и заключаются они в одной фразе: «Можно сказать, что все русские, от мала до велика, пьяны от рабства».
Сам Кюстин, предваряя упреки в том, что за короткий срок он вряд ли мог серьезно узнать Россию, писал так: «Действительно, я мало повидал, но многое угадал». Конечно, Кюстин не «угадал», а лишь образно описал и синтезировал то, что европейскому читателю уже было хорошо известно: варварство и отсталость народа, деспотизм власти и полное отсутствие свободы, страх перед русской экспансией, подражательность и неспособность к самостоятельному развитию.
Русские крестьяне. Зимнее путешествие. Иллюстрация из французского издания 1855 года. Предоставлено Н. Золотаревой
Кюстин предложил модель описания России, основанную на демонизации Другого, и разрушил двойственность восприятия, которая была сформирована французскими просветителями («русский мираж», то есть идеализированное представление о России и ее правителях, и «русская угроза»). Его работа создавала новый западный миф о России, превратившийся со временем в исторический факт. Как отмечал американский ученый Мартин Малиа, эта книга разрушила тот образ петровской России, который был создан прежде, и, по сути, саму деятельность Петра Великого объявила провальной. Задача реформатора оказалась изначально невыполнимой, поскольку его нация была слишком варварской и азиатской, чтобы впитать европейскую цивилизацию. В результате получился симулякр западного общества, «царство фасадов». Поэтому даже, казалось бы, признанные специалисты по истории России, такие как, например, Элен Каррер д’Анкосс, бывший бессменный секретарь Французской академии, называли книгу Кюстина «влиятельным бестселлером» о России. Она писала: «…в душах людей даже в конце ХХ века сохранялся страх, который испытывал Кюстин на протяжении всего своего российского путешествия, и это чувство продолжает определять современное восприятие России». Неужели этот известный во всем мире советолог с грузинскими корнями, чьи книги постоянно издавались в России, имевшая русских друзей-историков и принимавшая их у себя дома, испытывала страх перед Россией и русскими? Или была всего лишь «встроена» в систему западной пропаганды?
Холодная война и ренессанс книги Кюстина.
Маркиз де Кюстин писал в своей книге: «Я невольно с каждым разом все больше убеждаюсь, что между Францией и Россией непоколебимо стоит китайская стена: славянский язык и славянский характер». По мнению американского автора Ларри Вульфа, автора книги о восприятии России в эпоху Просвещения, «китайскую стену», о которой писал Кюстин, можно считать предшественницей «железного занавеса» 1946 года, разделившего Европу на две части. В годы холодной войны «Россия в 1839 году» приобрела огромную популярность.
Русская крестьянская семья. Иллюстрация из французского издания 1855 года. Предоставлено Н. Золотаревой
В 1946 году книга Кюстина в очередной раз была переиздана во Франции, в 1951 и 1953 годах – в Великобритании, в 1961-м – в Италии. В 1951 году появилось и новое американское издание (первое вышло в 1855-м). Инициатором американской публикации стали сотрудники посольства Соединенных Штатов в Москве Филлис Пенн Колер и ее муж. С февраля 1947 по июль 1949 года они работали в СССР и по случаю купили в одном из московских букинистических магазинов неполное русское издание книги Кюстина 1930 года, опубликованное Всесоюзным обществом политкаторжан и ссыльнопоселенцев.
Работа произвела на супругов ошеломляющее впечатление. Именно Филлис стала переводчицей и автором вступительной статьи к книге, которая вышла под названием «Записки маркиза де Кюстина» с подзаголовком Journey for our Time, что можно перевести как «Путешествие, поучительное для нашего времени». Названия глав тоже были весьма поучительны: «Постоянный заговор улыбок», «Тайная жизнь России», «Кремль – шедевр деспотизма».
Американские издания книги маркиза де Кюстина. Предоставлено Н. Золотаревой
Кюстин на службе ЦРУ
Предисловие к книге написал не кто иной, как генерал-лейтенант Уолтер Беделл Смит, начальник штаба генерала Эйзенхауэра, подписавший от имени союзного командования 7 мая 1945 года в Реймсе Акт о безоговорочной капитуляции Германии. В 1946–1948 годах он был послом Соединенных Штатов в Советском Союзе, а в 1950–1953-м являлся директором Центральной разведки и главой ЦРУ, то есть был человеком в высшей степени авторитетным и компетентным, в том числе и в вопросах пропаганды.
В самом начале своего предисловия он отмечал: «Здесь мы встречаем красочные, драматичные и точные описания России и русских Перед нами политические наблюдения столь проницательные и вневременные, что книга может быть названа лучшей работой, когда-либо написанной о Советском Союзе. С помощью этой книги мы можем оценить, до какой степени сталинский режим вращает стрелки часов назад в России». По словам Смита, аналогии между Россией Николая I и Советским Союзом Сталина настолько поразительны, что нужно «ущипнуть себя, дабы не забыть, что Кюстин написал это сто лет назад».
От лица сотрудников американского посольства Смит даже заявил: «Я мог бы дословно позаимствовать многие страницы из его (Кюстина. – Прим. авт.) «Записок» и, заменив имена и даты столетней давности на современные, отправить их в Государственный департамент как мои собственные официальные донесения».
Неужели такой опытный военный и разведчик, как Уолтер Беделл Смит, был столь наивным? Скорее всего, нет. Просто он прекрасно понимал, что именно такой образ России был созвучен реалиям холодной войны и американской пропаганде, поэтому и транслировал в массовое сознание нужные идеи. Западные политики, например, прекрасно знают, что «Завещание Петра Великого» – это историческая фальшивка, сфабрикованная поляками и французами, но с завидным постоянством вплоть до сегодняшнего дня продолжают запугивать обывателя «русской угрозой» (см.: «Русский мир.ru» №10 за 2022 год, статья «История одного фейка»).
Д.-Ф. Кеннан, американский дипломат, политолог и историк. Предоставлено Н. Золотаревой
Автор «длинной телеграммы» и книги о Кюстине
В результате сочинение Кюстина на Западе в целом и в Америке в частности стало восприниматься как вечная книга о вечной России. Об этом писал еще один известный американский дипломат, Джордж Фрост Кеннан, автор знаменитой «длинной телеграммы» (устоявшееся название телеграммы, направленной в Вашингтон, в ней Кеннан изложил причины невозможности сотрудничества с СССР), которая стала основой американской внешнеполитической «доктрины сдерживания». Сам же Кеннан вошел в историю как архитектор холодной войны.
Как и Уолтер Беделл Смит, Кеннан не понаслышке знал о советской России. В 1934–1938 годах он был первым секретарем посольства США в СССР, в 1945–1946-м являлся советником посольства, а в 1952 году его назначили послом США в СССР. Задержался на этом посту он очень недолго: был объявлен персоной нон-грата по причине заявлений, сделанных им для западной прессы, в которых назвал себя заклятым врагом СССР.
Кеннан был не только дипломатом, но и историком-славистом. Можно сказать, это была семейная традиция. Он являлся внучатым племянником Джорджа Кеннана (1845–1924), журналиста и путешественника, автора книг о Сибири и сибирской ссылке. Его лекции о России, которые он для большего эффекта часто читал в одежде заключенного и в кандалах, имели огромный успех и оказали существенное влияние на формирование американского общественного мнения о России.
А вот Джордж Фрост Кеннан в 1971 году, уже после своей отставки, опубликовал книгу о маркизе де Кюстине. В этой работе он подчеркивал, что в фактическом отношении «Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина «оказалась ужасающе, даже позорно недостоверной. С полной беззаботностью, ничуть не утруждая себя хоть сколько-нибудь серьезной проверкой, он адресовал читателю все дошедшие до него толки, пересуды и сплетни». По словам дипломата, если задать вопрос о том, можно ли получить из книги Кюстина достоверную информацию о жизни русского общества, узнать сильные и слабые стороны русского народа, то ответ будет отрицательным.
Книга Д.-Ф. Кеннана о маркизе де Кюстине. Американское издание 1971 года и русское издание 2006 года. Предоставлено Н. Золотаревой
Однако Кеннан был убежден, что работа Кюстина вовсе не случайно стала бестселлером. Более того, по его словам, она «оказалась прекрасной, а может быть, и лучшей книгой, показывающей Россию Иосифа Сталина, и далеко не худшей о России Брежнева и Косыгина». Этот факт, по мнению Кеннана, даже не требовал доказательств, он «признан практически всеми, кто знал сталинскую Россию». В книге Кюстина, «словно бы написанной лишь вчера показаны все столь знакомые черты сталинизма…».
Как подчеркивал американский дипломат, после 1917 года Россия пошла не по либеральному пути, и «то, что лишь неявно представлялось сознанию Кюстина в виде обрывков страшного сна, все это воплотилось в феномене сталинизма как очевидная и полнокровная реальность». Маркиз, по мысли Кеннана, «почувствовал в этой стране увядающие отблески старой Московии», а «фанатизм и нетерпимость большевиков снова воскресили эти черты и сделали их основополагающими принципами на политическом олимпе».
Кеннан писал о «прозрениях» Кюстина, привлекшего внимание «к трагическому противоречию между политическими и социальными претензиями русского правительства и скрывающейся за ними действительностью». Создать такую книгу маркизу помогло, по его мнению, «и нравственное чутье, и понимание соразмерности вещей и сущности истинной цивилизации». Кюстин «обладал тем возвышенным взглядом, который поднимал его над условностями и предрассудками того времени». Для Кеннана сочинение французского аристократа – книга-пророчество. Именно это, по мнению дипломата, и объясняет ее актуальность.
В биографии Кеннана есть весьма любопытный факт. Еще будучи секретарем американского посольства, всего через несколько лет после восстановления дипломатических отношений между Россией и США он направил государственному секретарю Корделлу Халлу депешу, содержавшую «некоторые личные наблюдения» за жизнью в Советском Союзе в период руководства И.В. Сталина. Эта депеша была составлена полностью из выдержек из писем американского посланника в России в 1850–1853 годах Нейла Брауна. Кеннан лишь поменял словосочетание «Российская империя» на «Советский Союз».
Обложка книги маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году». Издание 2001 года. Предоставлено Н. Золотаревой
Кюстин и перестройка: все течет, но ничего не меняется
Книга маркиза де Кюстина регулярно переиздавалась не только в годы холодной войны, но и после, во времена перестройки, когда, казалось бы, на Западе был востребован иной образ России, вставшей на путь «демократии и гласности». Однако представления о России остались в целом неизменными, что подтверждают слова известного американского политолога и государственного деятеля, поляка по происхождению Збигнева Бжезинского, приведенные на обложке американского издания книги Кюстина 1987 года: «Ни один советолог еще ничего не добавил к прозрениям Кюстина в том, что касается русского характера и византийской природы русской политической системы».
В 1989 году на английском языке увидело свет новое, полное издание книги маркиза де Кюстина с подзаголовком «Царская империя. Путешествие по вечной России». Предисловие было написано известным историком, директором Библиотеки Конгресса США Дэниэлом Бурстином. По его словам, если маркиз был в России всего лишь около трех месяцев, он «угадал тысячелетие позади и столетие впереди своего времени Кюстин может исцелить нашу современную политическую близорукость. Его вдохновенный и красноречивый рассказ напоминает нам, что под покрывалом СССР все еще скрывается Россия – наследница империи царей».
Как справедливо пишет Ларри Вульф, «настаивая на антиисторической неизменности России, подобные изречения еще более подчеркивают неизменность жестких формул, при помощи которых ее описывают иностранные наблюдатели». Россия и русские могут меняться сколько угодно, но нужны Западу именно такими – кюстиновскими.
Сам Кюстин отмечал, как мы помним, что он о многом догадался. Точнее, воспроизвел уже сформировавшиеся стереотипы, выдавая их за свои «догадки». Кюстин не открывает что-то новое ни для себя, ни для читателя, он в красочной, увлекательной, порой пугающей манере создает тот образ России, к которому на Западе давно привыкли и который хотели увидеть. Тем более что на волне антирусских настроений в Европе такой хрестоматийно-узнаваемый образ деспотичной, варварской России был как никогда созвучен настроениям момента. Таким он остается до сих пор, поэтому книга Кюстина и в наши дни воспринимается как «пророчество» и оказывается ко времени и к месту. Так, пик активности публикации книги Кюстина пришелся на 2008–2010-е годы – западное общество интенсивно готовили к неизбежности конфликта с Россией, накачивая страхами перед извечным «русским экспансионизмом». После 2022 года количество публикаций значительно снизилось. Это может свидетельствовать о том, что книга маркиза де Кюстина, как и после Второй мировой войны, свою функцию идеологической подготовки западного общества к противостоянию с Россией выполнила.
Цитата:
Цитата:
Продолжение поста: «…», темы: «Фанаты и Жизнь», следует…
Последний раз редактировалось: Dimitriy (01.05.2026 20:45), всего редактировалось 1 раз
Продолжение поста: «…», темы: «Фанаты и Жизнь». Начало поста
Все познается в сравнении: сопоставим приведенный выше патриотический подход Натальи Петровны с подходом либеральным на примере известной работы Сергея Иосифовича (Гессена).
Почти вековая разница не должна вводить Вас в заблуждение – по прошествии 95 лет ситуация практически не изменилась.
Цитата:
«Маркиз де-Кюстин и его мемуары».
автор Сергей Гессен, Ан. Предтеченский
Опубл.: 1930.
Источник: Маркиз де-Кюстин. Николаевская Россия. — М.: Издательство политаторжан, 1930.
I
В июне 1839 г. А. И. Тургенев из Киссингена сообщал кн. П. А. Вяземскому, что в Россию отправляется их общий знакомый, маркиз де-Кюстин, известный французский путешественник и литератор. Поручая знатного туриста попечительству друга, Тургенев просил его рекомендовать Кюстина также кн. В. Ф. Одоевскому, Чаадаеву и другим выдающимся представителям мыслящей России.[1]
Кажется, Кюстин на первых порах не нуждался в покровительстве и рекомендациях. Его имя должно было быть хорошо известно в России. Зловещий призрак революции, постоянно мерещившийся николаевскому двору, возрождал имена деда и отца Кюстина, сложивших головы на гильотине Робеспьера. Астольф де-Кюстин родился в Нидервиллере 18 марта 1790 г. под грохот раскатов Великой французской революции. При первых ее ударах семья рассеялась. Мать Кюстина, Дельфина де-Сабран, женщина редкой красоты и большого ума, укрылась с сыном в уединенной нормандской деревне, где вела скромную и замкнутую жизнь. Г-жа де-Сабран, мать ее, эмигрировала ко двору прусского короля. Дед, знаменитый генерал, Адам-Филипп де-Кюстин, во главе Рейнской армии теснил пруссаков. И, наконец, отец, молодой двадцатидвухлетний дипломат, тогда же назначен был правительством Людовика XVI послом к герцогу Брауншвейгскому. Он имел поручение отклонить герцога от участия в создании коалиционной армии, предназначенной к подавлению революции. Тогда еще роялисты надеялись, что без иностранного вмешательства революция скорее и легче сама себя изживет. Юный Кюстин явился слишком поздно, тогда уже, когда герцог дал свое согласие. С тою же целью Кюстин отправлен был в Пруссию, где встретил свою тещу. Она тщетно пыталась удержать зятя от возвращения во Францию, куда он собирался, дабы дать отчет в выполнении возложенных на него поручений. Опасность была сама собой очевидна. Новоявленные эмигрантские кликуши предвещали Кюстину насильственную смерть в случае возвращения в революционную Францию. Кюстин не послушал их. Но, вернувшись на родину, он скоро убедился, что в развертывающихся политических событиях для него уже нет места, нет роли. Он присоединился к армии отца, который штурмовал Шпейер и Вормс, Майнц и Франкфурт.
Однако блестящие победы перемежались с поражениями. Пруссаки заставили генерала Кюстина очистить Майнцкую крепость. Тогда Конвентом он был отозван в Париж и заключен в тюрьму по обвинению в государственной измене. Сын, не желая оставлять опального полководца, вместе с ним покинул армию. Поспешила в Париж и Дельфина Кюстин, поручив ребенка попечениям старой няни. Вопреки вражде, существовавшей между свекром и ее семьей, не хотевшей простить генералу службу его революции, маркиза де-Кюстин проявила колоссальную, не женскую энергию, стараясь спасти осужденного. Но все было тщетно. 28 августа 1793 г. нож гильотины опустился над склоненной головой генерала Кюстина.
Незадолго перед его казнью сын, исполняя последний завет отца, составил и отпечатал оправдание генерала, которое расклеил на стенах Парижа. Этим навлек он на себя гнев правительства, вскоре был заключен в тюрьму и в январе 1794 г. взошел на эшафот. Маркиза Дельфина де-Кюстин также перенесла тюремное заключение. Но судьба пощадила ее, и она удалилась в Лотарингию, посвятив себя воспитанию сына.
Гильотина, лишившая Кюстина деда и отца, была для него лучшей рекомендацией ко двору императора Николая. Но и в кругах тогдашней русской интеллигенции он должен был встретить тоже радушие, благодаря уже личным своим заслугам. В 1811 г., двадцати одного года, Кюстин покинул родину и отправился за границу. Он путешествовал вплоть до 1822 г., изъездив Англию, Шотландию, Швейцарию и Калабрию. Наблюдения и впечатления, вынесенные Кюстином из этих долголетних странствований, послужили материалом для первого крупного литературного произведения его «Memoires et Voyages ou lettres ecrites a diverses epoques pendant des courses en Suisse en Calabre, en Angleterre et en Ecosse», напечатанной в Париже в 1830 г. Через пять лет, в 1835 г., он выпустил новую книгу «Le monde comme il est».
Вслед затем Кюстин отправился в Испанию и в 1838 г. издал книгу «L’Espagne sous Ferdinand VII». Книга была замечена не только во Франции, но даже и в России. Т. Н. Грановский писал, что это лучшая работа об Испании периода до последней гражданской войны.[2] Этими своими работами, свидетельствовавшими об остром, наблюдательном уме и незаурядном литературном даровании, Кюстин уже завоевал признание современников. Его книги пользовались большим успехом. Популярность Кюстина усугублялась еще тем, что он выступал и на драматическом, и на беллетристическом поприще. Он сотрудничал в журналах, принимал участие, в качестве переводчика, в собрании английских поэтов, изданном под названием «Англо-французская библиотека». В 1833 г. он представил во «Французскую Комедию» свою пятиактную трагедию, тогда же изданную, «Beatrice Cence». Впоследствии она ставилась в Порт-Сен-Мартене. Затем явилось новое его произведение «Швейцарский пустынник», в котором, по свидетельству Ал. Тургенева, «он отчасти описал свою любовь к герцогине Дюрас тогда, когда его хотели женить на ее дочери».[3] Наконец, перед самым отъездом в Россию, Кюстин напечатал «Этели» («Ethel», Paris, 1839). А уже много позднее написал большой теологический роман «Romuald ou la Vocation», напечатанный в 1848 г. и направленный против атеизма.
В истории Кюстин запечатлелся едва ли не только как автор «La Russie en 1839». И это одна из глубоких исторических несправедливостей, ибо даже помимо этой книги всей предыдущей своей литературной деятельностью Кюстин уже завоевал место в истории. Недаром он был признан задолго до появления его воспоминаний о России. Шатобриан дарил Кюстина своей дружбой. В салоне знаменитой Аделаиды Рекамье, любви которой в свое время тщетно домогались и романтичный Луциан Бонапарт, и мрачный религиозный фанатик Матье Монмаранси, и суровый Бернадот, и сам Наполеон, — где собирался цвет литературной Франции, где Ламартин впервые читал свои «Meditations», — Кюстин был постоянным посетителем. Равным образом он был своим человеком в другом знаменитом салоне, возглавлявшемся женой его друга, известного немецкого писателя Варнгагена фон-Энзе, Рахилью, [4] вокруг которой группировались светила всех видов искусства.
В этих салонах Кюстин встречался и с приезжими из России Ал. Тургеневым, Вяземским, Гречем и др. Таким образом, в русском обществе имя его, известное по литературе, облекалось живой плотью знакомого человека, человека большого ума, яркого, остроумного и бесконечно милого и любезного.
Политическая физиономия Кюстина также не представляла ничего загадочного. Маркиз Астольф де-Кюстин, обломок старинной аристократической фамилии, являлся страстным клерикалом и убежденным консерватором, что отлично было известно русскому двору. Впоследствии, издавая свою книгу о России, он предварял читателя, что отправлялся в Россию в надежде найти там аргументы против представительного правления. И эта цель, которая влекла талантливого туриста в далекую страну, если и не была известна русскому правительству, то, во всяком случае, легко могла быть угадана.
При таких предпосылках приезд Кюстина в Россию и, главное, возможные и, как казалось, вполне естественные последствия его посещения приобретали характер явления крупной политической значимости. Для того чтобы оценить это по достоинству, должно припомнить сложные взаимоотношения России и Франции в то время. Николай I остро и постоянно ненавидел Людовика-Филиппа, «короля баррикад». После июльской революции 1830 г. он говорил французскому посланнику, что «глубоко ненавидит принципы, которые увлекли французов на ложный путь». Император носился даже с мыслью о возрождении Священного Союза и вел переговоры с Пруссией и Австрией о сосредоточении русской армии на западной границе. Однако факт признания Людовика-Филиппа всеми другими европейскими державами заставил и Николая признать «короля баррикад» подлинным правителем Франции, с которой так или иначе, а необходимо было считаться. Между тем французское общественное мнение, особенно после июльской революции, было резко восстановлено против николаевского самодержавия. К тому было много причин, и между ними, конечно, опасения военного вторжения России в Европу. Недаром Герцен в 1851 г. писал, что в России «французы чают соперника и не стыдятся сознавать, что тут есть сила, — вспомните, это говорит Кюстин; французы ненавидят Россию, потому что они ее смешивают с правительством»[5].
Французское общественное мнение не могло помириться и со зверствами, которыми сопровождалось подавление польского восстания в 1831 г. Еще более негодовало оно по поводу жестоких гонений на униатов, единственное преступление которых заключалось в том, что они расходились с казенным православием. Если в первом случае была налицо хоть некоторая тень законности, «преступления и наказания», то здесь сказывалось одно бесцельное зверство, особенно зловещее на фоне заверений Николая о своей веротерпимости и заботах о подданных-католиках. Таковы были основные факторы, из которых складывались взаимоотношения двух великих держав. Репутация императора Николая, да и вообще русского самодержавия, казалась безнадежно подорванной. Для ее некоторого восстановления представлялось единственно возможным и насущно необходимым «пропеть себе самому хвалебный гимн, и притом непременно на французском языке, в назидание Европе»[6] Такие попытки предпринимались русским правительством. Но они были совершенно неудачны. Написанные русскими и изданные на французском языке, книги эти характеризовались полной беспомощностью, грубой, азиатской лестью и, что еще хуже, ложью, бившей в глаза[7]
Теперь, с приездом Кюстина, заведомо намеревавшегося впоследствии описать свое путешествие, открывался, как казалось, единственный и идеальнейший случай пропеть себе хвалебный гимн, да еще устами иностранца, талантливого писателя, пользующегося широкой известностью на родине. Конечно, этими и только этими надеждами объясняется внимательный прием, который Кюстин встретил при императорском дворе, ласки и конфиденциальные беседы Николая I, угодливость и расшаркивание русских вельмож.
Эффект оказался совершенно обратным. Кюстин ехал в Россию искать доводов против представительного правления, а вернулся убежденным либералом. Это он сам засвидетельствовал в своей книге. Слухи об его отношении к русскому самодержавию, как и водится, обогнали книгу Кюстина. «Я думаю, что on est tres hostile к нам, — писал Ал. Тургенев кн. Вяземскому; — так, по крайней мере, предварила меня Рекамье, коей он читал отрывки. Сначала не был таков, но многое переиначил еще в рукописи»[8]
Действительность превзошла все мрачные слухи. Книга явилась жесточайшим и безапелляционным приговором русскому самодержавию. Откровения и ласки императора и любезность русского двора имели весьма ограниченное влияние на пытливый и наблюдательный ум автора. Он только на первых порах готов был поддаться этому очарованию. Но факты слишком настойчиво лезли в глаза, действительность слишком властно требовала ответа. Кюстин и не остановился перед окончательными выводами: «Нужно жить в этой пустыне без покоя, в этой тюрьме без отдыха, которая именуется Россией, чтобы почувствовать всю свободу, предоставленную народам в других странах Европы, каков бы ни был принятый там образ правления… Это путешествие полезно для любого европейца. Каждый, близко познакомившийся с царской Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране».
Таково было резюме Кюстина. Неудивительно, что по ознакомлению с его книгой даже высшие официальные сферы утратили присущее им олимпийское спокойствие и равнодушие, а император Николай, прочитав ее, бросил на пол, воскликнув: «Моя вина: зачем я говорил с этим негодяем!»[9] «Неблагодарный путешественник» мог торжествовать полную победу. Его книга, подобно тяжелому снаряду, пробила полицейскую броню официального благополучия. Она была истолкована как вызов, требовавший ответа.
Прежде всего приняты были все возможные оградительные меры. Немедленно последовало запрещение упоминать о книге Кюстина в печати. Книгопродавцы, выписавшие ее в Россию, получили приказание вернуть все экземпляры за границу. Но эти запреты вряд ли имели успех. Книга обильно протекала в Россию нелегальными путями.
Больно задетое Кюстином русское правительство приложило все усилия к тому, чтобы парализовать действие его книги на европейское общественное мнение и ослабить успех, который она встретила среди читателей всех стран, в частности России. С этой целью за границей, на французском, немецком и английском языках, стали появляться, при ближайшем участии правительства (конечно, тщательно замаскированном), произведения русских авторов, заключавшие в себе беззубую критику Кюстина и холопскую лесть императору Николаю. Недаром Ф. И. Тютчев отозвался об этих «так называемых заступниках России», что они представляются ему «людьми, которые, в избытке усердия, в состоянии поспешно поднять свой зонтик, чтобы предохранить от дневного зноя вершину Монблана».
Конечно, недостаточно было выпустить несколько ничтожных брошюрок с дешевой руганью по адресу автора и жандармскими изъявлениями восторга по адресу существующего строя. Надо было во что бы то ни стало развенчать и автора, и его книгу в глазах общества, а главное — снизить, умалить ее значение, уподобить ее обыкновенному памфлету. Для сего одновременно с «литературной борьбой» правительство прибегло к старому, испытанному средству, приобретшему уже характер прочно выработанной системы. Первый опыт ее применения" был осуществлен при самом воцарении Николая, когда пришлось так или иначе отчитываться перед обществом в событиях 14 декабря. Тогда официальная версия взяла твердый курс на уподобление восстания декабристов случайной и ничтожной бунтовщической вспышке. Он оказался неудачным, этот опыт. Ввиду плохо скрываемой тревоги едва ли кого-нибудь по-настоящему обманули декларативные заверения правительства в ничтожности замыслов заговорщиков.
Так было и в данном случае. Показное презрение к книге Кюстина, как к явлению, не стоящему внимания, не способно было скрыть истинного впечатления, произведенного ею на русское правительство. Но, так или иначе, удобная версия была создана. Поскольку говорить о Кюстине в официальной печати не представлялось возможным, эта версия неизбежно должна была принять формы устной новеллы, запечатлевшейся в дневниках и записках современников. Одна из таких записей повествует, например 0 том как однажды на вечере у императрицы Александры Федоровны государь сказал: «Я прочел только что статью Кюстина, которая чрезвычайно насмешила меня: он говорит, будто я ношу корсет; он ошибается, я корсета не ношу и никогда не носил, но я посмеялся от души над его рассуждением, что императору напрасно носить корсет, так как живот можно уменьшить, но совершенно уничтожить его невозможно»[10].
Если это и анекдот, то уж никак не случайный. Подобные рассказы распространялись, несомненно, нарочито и вполне сознательно, с тем, чтобы засвидетельствовать перед обществу отношение самодержца к книге Кюстина. Вот, мол, император в этой книге не нашел ничего заслуживающего внимания, исключая замечания автора о царском корсете. Отсюда почтенным читателям уже самим предоставлялось судить о достоинствах этой книги.
Официальная версия нашла, кажется, наиболее яркое ц полное выражение в записках гр. М. Д. Бутурлина. Верноподданный граф писал, что Кюстин встретил весьма ласковый прием, вследствие трагической судьбы его отца и деда и собственной своей «некоторой» литературной известности. В пути государь повелел окружить его всевозможными почестями. Но тем временем будто бы стало известно, что во Франции Кюстин пользуется дурной репутацией из-за своих «нечистых вкусов». И, оскорбленный в лучших чувствах, император распорядился отменить все почести и более уже не принял Кюстина. «Inde ira» и книга явилась как мщение,[11] — заключал Бутурлин.
При этом обязательный граф спешил засвидетельствовать, что книга Кюстина не более как «собрание пасквилей и клевет».
Такова была эта официальная версия, сводившая весь смысл произведения Кюстина к личным счетам. Неизвестно, да и не столь важно знать, действительно ли обладал Кюстин «нечистыми вкусами». Важнее и существеннее то, что правительство в борьбе с ним пользовалось сугубо нечистыми средствами, прибегая к инсинуациям насчет личных свойств автора тогда, когда ничтожен был арсенал возражений против его книги.
При этом правительство, видимо, заботилось и о распространении подобных слухов. «Хорош ваш Кюстин, — восклицал кн. Вяземский в письме к А. И. Тургеневу.- Эта история похожа на историю Геккерна с Дантесом»[12]. Так встретило книгу Кюстина николаевское правительство. И тревога его была далеко не напрасной, ибо мемуары французского путешественника не могли не произвести сильного впечатления на русского читателя. «Книга эта действует на меня, как пытка, как камень, приваленный к груди; я не смотрю на его промахи, основа воззрения верна. И это странное общество, и эта страна — Россия…» Так молодой Герцен отозвался на книгу Кюстина, перелистывая последние ее страницы.
В условиях николаевского режима, в условиях задушенного слова, притуплённой мысли и раболепного обскурантизма проникновение подобной книги было явлением настолько необычайным, настолько крупным, что не могло быть обойдено молчанием. На мгновение те, против кого были направлены откровения Кюстина, почувствовали себя в положении людей, в доме которых подземным толчком сломало наружную стену. И вот внезапно их интимная жизнь, семейные дрязги и ссоры, обыкновенно столь ревниво оберегаемые от постороннего взора, стали достоянием улицы.
Между тем время брало свое. Никакие полицейские, оградительные меры не способны были остановить перерождения русского дворянства, в особенности среднего и мелкого, блеск фамильных гербов которого тускнел в провинциальной глуши. Оно уже успело прикоснуться к европейской культуре. Оно уже начинало смутно сознавать, что для поддержания своего престижа и превосходства недостаточно иметь многоголовые конюшни и псарни да в лакейской толпу заспанных холопов. Провинциальное дворянство уже пыталось перестраивать жизнь как-то на европейский лад. Наряду с тучными йоркширцами и тонкорунными овцами оно выписывало из-за границы также новые французские романы, «Journal des Debats», «Аугсбургскую газету». Степные помещики, отправляясь по своим нуждам в город, привозили в деревню запасы свежих книг. В бильярдных вдоль стен начинали вырастать книжные шкафы. Изрядная библиотека становилась предметом хвастовства, чтение — модой. И не только модой, но сплошь и рядом и насущной потребностью. Это было вполне естественно, опять-таки в силу условий полицейского режима, жестокими рогатками стеснявшего человеческую мысль, единственный выход которой оставался в чтении. Отсюда — особенная тяга к запрещенной книге, интерес к которой зиждился не только на обыкновенном любопытстве, но и на стремлении чужими устами высказать свои сокровенные, тревожные мысли, свои сомнения.
Неудивительно, что книгу Кюстина прочли все вплоть до сыновей Фамусовых и Маниловых. «Я не знаю ни одного дома, порядочно содержимого, где бы не найти сочинения Кюстина о России», — вспоминал в 1851 г. тот же Герцен.
Если придворные круги встретили книгу Кюстина с искренним негодованием, вполне естественным и свидетельствовавшим о том, что стрела попала в цель, то иначе и сложнее складывалось отношение к произведению Кюстина тогдашней русской интеллигенции. Напомним, что и она отнюдь не была внеклассовой и сохраняла основные кастовые черты. Поэт и камергер Ф. Л. Тютчев в 1844 г. в статье «Россия и Германия» писал: «Книга г. Кюстина служит новым доказательством того умственного бесстыдства и духовного растления (отличительной черты нашего времени, особенно во Франции), благодаря которым дозволяют себе относиться к самым важным и возвышенным вопросам более нервами, чем рассудком; дерзают судить весь мир менее серьезно, чем, бывало, относились к критическому разбору водевиля».
Так же, по-видимому, по крайней мере внешне, встретило книгу Кюстина и старшее поколение нарождавшейся русской интеллигенции. Жуковский в письме к А. Я. Булгакову обозвал даже Кюстина «собакой»[13]. Вяземский взялся за перо, чтобы отвечать Кюстину, но бросил статью на полуслове, о чем крайне сожалел тот же Жуковский. «Жаль, что недокончил он статьи против Кюстина, — сетовал Жуковский в письме к Ал. Тургеневу, — если этот лицемерный болтун выдаст новое издание своего четырехтомного пасквиля, то еще можно будет Вяземскому придраться и отвечать; но ответ должен быть короток; нападать надобно не на книгу, ибо в ней много и правды, но на Кюстина: одним словом, ответ ему должен быть просто печатная пощечина в ожидании пощечины материальной.»[14] Замечания чрезвычайно любопытные и характерные. Оказывается, что в книге много правды, и все-таки автора надо наградить пощечиной. «Не за правду ли, добрый Жуковский?» — иронизировал А. И. Тургенев, сообщая отзыв Жуковского Вяземскому. Он спешил заявить, что вовсе не жалеет об отказе его друга от намерения возражать Кюстину, «ибо люблю Вяземского более, нежели его минутный пыл, который принимает он за мнения… Не смею делать замечаний на Жуковского, но, пожалуйста, не следуй его совету»,[15] — заключал Тургенев. В другом письме к Вяземскому Тургенев сам просил друга откликнуться на книгу Кюстина и написать «о принципах, о впечатлениях, переданных откровенно»[16].
Характерно и то, что Вяземский не воспользовался советом Жуковского «придраться к новому изданию» и уже не вернулся к статье, начатой под горячую руку, хотя Кюстин в ближайшее время выпустил еще ряд изданий своего «пасквиля», не считая переводов на иностранные языки.
Впрочем, есть основания предполагать, что и мнение Тютчева о книге Кюстина не вполне исчерпывалось вышеприведенным отзывом. В дневнике Варнгагена фон Энзе от 29 сентября 1843 г. имеется запись о посещении его камергером Т. Коль скоро доподлинно известно, что около этого времени Тютчев посещал Варнгагена, совершенно очевидно, что о встрече с ним и идет речь. И вот оказывается, что «о Кюстине отзывается он довольно спокойно; поправляет, где требуется, и не отрицает достоинств книги. По его словам, — читаем далее, — она произвела в России огромное впечатление; вся образованная и дельная часть публики согласна с мнением автора; книгу почти вовсе не бранят, напротив, еще хвалят ее тон».
Подобное разноречие в отзывах одних и тех же лиц, конечно, не должно нас удивлять. Прежде всего, совершенно очевидно, что гласное изъявление похвалы Кюстину было немыслимо в условиях николаевского режима. Но и помимо того у этих людей, смотревших на книгу Кюстина под определенным углом зрения и воспринимавших ее сквозь призму своей классовой идеологии, неизбежно должно было создаться двойственное отношение к произведению Кюстина.
Все эти люди, из которых строились первые кадры русской интеллигенции, считали естественным обсуждать недостатки родины в своем тесном кругу, тогда как Кюстин был для них чужим, сыном чужой им, да еще враждебной в эту пору, Франции. Пусть мы признаем, что наши близкие обладают многими недостатками, и даже пороками, но мы их все-таки горячо любим, и нам больно, ежели чужой, проведший несколько времени в их обществе, станет осуждать их. Вот в точности чувства, которые вызывала книга Кюстина в русской интеллигенции. И от чувства этого не мог освободиться вполне даже молодой Герцен. «Тягостно влияние этой книги на русского, — писал он в 1843 г., — голова склоняется к груди, и руки опускаются; и тягостно от того, что чувствуешь страшную правду, и досадно, что чужой дотронулся до больного места…»
Если для русских читателей книга Кюстина явилась своего рода зеркалом, в котором они, волнуемые противоречивыми чувствами, узнавали себя, то для Европы это произведение во многих отношениях сыграло роль ключа к загадочному шифру, ключа к уразумению многих сторон и явлений таинственной страны, упрямо продвигавшейся к первому пульту европейского концерта.
По всему этому естественно, что на долю мемуаров Кюстина выпал редкий успех. Выдержавшая множество изданий во Франции, книга тогда же была переведена на все важнейшие европейские языки, в каждой стране опять-таки потребовав по нескольку изданий.
С течением времени книга Кюстина утрачивала все более актуальное значение, ибо по самому замыслу своему она адресовалась к современнику. И тем не менее интерес к ней не угасал. Лишенный возможности познакомиться с книгой в полном переводе, в силу тяготевшего над нею цензурного запрета, русский читатель со вниманием следил за скупыми отрывками, печатавшимися Н. К. Шиль-дером в «Русской старине». С таким же вниманием был встречен и появившийся в издании «Русская Быль» сжатый, обескровленный пересказ воспоминаний Кюстина.
Бесспорно, Кюстин вполне заслужил подобную популярность. Книга его является ценным источником сведений из области политического строя николаевской эпохи. Особый интерес придает ей то, что она написана иностранцем, впервые посетившим Россию. Отсюда — ее острота и свежесть, очень часто отсутствующие у отечественных мемуаристов, описывающих обстановку, в которой они родились и выросли. Однако же эта особенность Кюстина имеет и оборотную сторону. Правда, в своих суждениях о России и в повествовании своем он был беспристрастен и прагматичен, сколько это вообще возможно. Правда и то, что он, приехав в Россию, был до некоторой степени подготовлен к восприятию русских впечатлений, изучив историю, Кюстин хорошо был знаком с «Историей России и Петра Великого» Сегюра и «Историей государства Российского» Карамзина, вышедшей еще в 1826 г. в Париже в переводе Жофре.
И все-таки, благодаря краткости своего пребывания в России, Кюстин как новичок не всегда мог уразуметь отдельные стороны того сложного комплекса, который представляла собой николаевская Россия. К тому же он иногда и слишком спешил со своими заключениями. Так, например, едва приехав в Петербург, Кюстин на основании первых впечатлений, произведенных на него столицей, уже судил о всей России. Но это было бы еще полбеды. Несравненно опаснее то, что в сознании Кюстина придворное окружение, с которым он близко столкнулся в Петербурге, отождествлялось с понятием «народа». И по этой оторванной, висящей в безвоздушном пространстве, горсти людей Кюстин сплошь и рядом судил о подлинной России и ее народе.
Но зато тогда, когда он говорит о Николае, о дворе, о русском чиновничестве, Кюстину можно всецело довериться. Своим острым, наблюдательным умом он сумел глубоко и верно разгадать смысл русского самодержавия и фигуру его «верховного вождя». Суждения Кюстина о Николае тем более интересны, что на протяжении всей книги отчетливо проходит смена его впечатлений; от восторга, близкого к обожествлению, путем мучительного анализа французский реалист пришел к полному развенчанию своего героя, к зловещей разгадке Николая, отражавшего Россию его времен — «гигантский колосс на глиняных ногах». Для Кюстина трагическая развязка николаевского царствования ни в какой мере не могла явиться неожиданностью.
Сталкиваясь же с подлинным народом, Кюстин поневоле обнаруживал некоторую близорукость. «Настоящий народ, — замечает М. Н. Покровский, — трудно было рассмотреть из окон комфортабельной кареты, в которой объезжал Россию на курьерских французский маркиз; еще труднее было с ним сблизиться, не зная его языка»[17]. Ту же мысль в свое время высказал Герцен, замечавший, что следует «исследовать Россию немного глубже той мостовой, по которой катилась элегантная коляска маркиза Кюстина» (Собр. соч. Т. 20. С. 84). Поэтому обстоятельный всегда Кюстин так сбивчив и тороплив в тех случаях, когда он говорит о подлинной России. Он увереннее чувствует себя в сфере «высшего света», почему и решается утверждать привязанность русских к своему рабству, хотя вся страна сотрясалась крестьянскими восстаниями. Кюстин знал о них, но не умел разобраться в их сущности. Его возмущение крепостным правом происходило из чисто эмоционального источника и ограничивалось привычными штампами. В русском народе он уловил по преимуществу лишь внешние черты: наружность, наивную хитрость, умение бороться с обстоятельствами да его унылые напевы, смысл которых, надо отдать справедливость, Кюстин сумел хорошо разгадать.
Но и в отдельных подробностях Кюстин обнаруживал подчас слишком большую поспешность и непродуманность. Так, он совершенно не понял значения двух крупнейших явлений предшествовавшего времени: литературной деятельности Пушкина и восстания декабристов. С такой же легкостью Кюстин повторил довольно распространенную в западноевропейской публицистике мысль о том, что русская культура не более как внешний лоск, едва прикрывающий варварство, что истинная цивилизация чужда русским, ограничивающимся поверхностным усвоением того, что выработано в области культуры европейской наукой. Более чем сомнительны замечания Кюстина по поводу характера русских мятежников, методическую жестокость которых он противопоставляет преходящему революционному исступлению своих соотечественников. Многие заключения его весьма смелы и любопытны, но не менее того спорны, подобно замечанию насчет того, что прославленные русские кутежи являлись лишь одной из форм выражения общественного протеста против правительственного деспотизма.
Подобных ошибочных либо спорных суждений много рассеяно в книге Кюстина. Но все эти ошибки, допущенные автором либо по незнанию, либо в пылу обличительного задора, конечно, ни в какой мере не умаляют значения книги. За увлекательными, яркими и художественными страницами ее мы ясно и отчетливо видим лицо эпохи.
В этом весь смысл и значение книги Кюстина. Благодаря этому «Россия в 1839 г.» может быть отнесена к числу крупнейших исторических памятников. Таковым остается она и по настоящее время, являясь интереснейшим документом той мрачной и зловещей эпохи, которая связана с именем императора Николая I .
Окончание поста: «…», темы: «Фанаты и Жизнь», следует…
Последний раз редактировалось: Dimitriy (02.05.2026 0:44), всего редактировалось 3 раз(а)
Окончание поста: «…», темы: «Фанаты и Жизнь». Начало поста
Цитата:
«Маркиз де-Кюстин и его мемуары».
автор Сергей Гессен, Ан. Предтеченский
Опубл.: 1930.
Источник: Маркиз де-Кюстин. Николаевская Россия. — М.: Издательство политаторжан, 1930.
...
II
Выше уже было отмечено, что впечатление, произведенное книгой Кюстина, было чрезвычайно сильно. За границей «Россия в 1839 г.» выдерживала одно издание за другим, и правительство в спешном порядке вынуждено было мобилизовать силы «верноподданных» писателей, чтобы опровергнуть «клеветника» Кюстина.
Спустя несколько месяцев после выхода в свет книги Кюстина в Париже появилось "Исследование по поводу сочинения г. маркиза де-Кюстина, озаглавленного «Россия в 1839 г.». «Исследование» принадлежало перу Н. И. Греча. В предисловии к своему труду Греч говорил, что он дал согласие на перевод его на французский язык, уступая желанию своего соотечественника Кузнецова. Вместе с тем он пользуется случаем заявить, что утверждения французских и немецких газет о том, что книга его написана по поручению русского правительства, абсолютно ложны. «Я предпринял настоящую работу, — пишет Греч, — исключительно по личной инициативе». Личная инициатива Греча в деле опровержения Кюстина стоит вне сомнения, однако к его книге русское правительство имело весьма близкое отношение и принимало участие в ее издании. Вся история этой книги подробно рассказана М. Лемке в его труде «Николаевские жандармы и литература» на основании найденного им дела III Отделения…[18] В июле 1843 г. проживавший в это время в Гейдельберге Греч писал помощнику Бенкендорфа Л. В. Дубельту: «Из книг о России, вышедших в новейшее время, самая гнусная есть творение подлеца маркиза де-Кюстина… Ваше превосходительство, заставьте за себя вечно бога молить! Испросите мне позволение разобрать эту книгу… Разбор этот я напишу по-русски и отправлю к вам на рассмотрение, а между тем переведу его на немецкий язык и по получении соизволения свыше напечатаю… а потом издам в Париже по-французски… Ради бога, разрешите, не посрамлю земли русския! Что не станет в уме и таланте, то достанет пламенная моя любовь к государю и отечеству!» Через некоторое время Греч, не дождавшись ответа от Дубельта, писал ему, что принялся за разбор книги Кюстина, кончил его и посылает рукопись вместе с письмом. «Все убеждали меня писать. Я отвечал, что не считаю себя в праве печатать что-либо в сем роде без формального соизволения правительства… С искренним усердием и действительной благонамеренностью могу я, находясь на чужбине, не угадать желаний и намерений правительства и написать не то, что должно или, по крайней мере, не так, как должно». Ответ был самый утешительный. Дубельт писал, что представил на рассмотрение управляющего III Отделением А. Х. Бенкендорфа рукопись Греча, которая, после незначительных исправлений, получила полное одобрение. Бенкендорф рекомендовал Гречу напечатать его разбор «особыми брошюрами на немецкохм и французском языках для распространения за границею сколь возможно большем числе экземпляров».
Греч, получив это письмо, исполнился восторженной признательности. «Вы не поверите, как письмо ваше меня ободрило и обрадовало… Итак, может быть, усердие мое будет приятно государю, нашему отцу и благодетелю. Я вполне достиг цели». Греч сообщал, что рукопись уже отправлена старшему секретарю русского посольства при Баденском дворе Коцебу для перевода на немецкий язык. «В Германии желалось бы мне напечатать ее в аугсбургской „Allgemeine Zeitung“, которой расходится до 12 тыс. экземпляров, но, по нерасположению негодяев издателей к России, не могу сделать сего иначе, как заплатив за напечатание. Позволите ли вы сделать эту издержку на счет казны?.. Печатание этой статьи особыми брошюрами на немецком и французском языках станет в копейку. Я охотно сделал бы все это на мой счет, если б был в состоянии, но вам известно, я думаю, какие потери потерпел я в начале нынешнего года. Сверх того, несмотря на то, что я работаю здесь для правительства во всех отношениях, обязан я платить за паспорты для меня и моего семейства по 1400 р. ассигнациями в год… По всем сим причинам нахожусь я в необходимости просить вас о разрешении произвести вышеисчисленные издержки на счет казны. Я постараюсь издержать как можно менее и во всем отдам подробный отчет…» Надежды Греча на денежную помощь правительства не оправдались. Дубельт написал ему, что Бенкендорф не соглашается на какие бы то ни было издержки по изданию книги Греча. Не соглашается, во-первых, потому, что иностранные писатели никогда не требуют денежных пособий от своих правительств, а во-вторых, «некоторым образом подкупать журналы для помещения в оных угодных нам статей не было бы согласно с достоинством и всегдашним благородством нашего правительства». Через некоторое время французский и немецкий переводы книги Кюстина были напечатаны и присланы в III Отделение. Дубельт писал Гречу, что и Бенкендорф, и сам государь читали книгу Греча и остались ею довольны. Гречь мог надеяться, что при таком благосклонном приеме труды его все-таки не пропадут, и он получит ожидаемую награду. Надежды эти, как сейчас увидим, были очень близки к осуществлению, но внезапно на голову Греча обрушилась беда.
В конце 1843 г. Дубельт написал Гречу письмо, в котором сообщал, что в одном из номеров «Франкфуртского журнала» Бенкендорф с удивлением прочел статью о том, что Гречу поручено русским правительством составить опровержение Кюстина на основании официальных материалов, что это опровержение уже составлено и переводится на французский и немецкий языки. Бенкендорф объясняет появление подобных сведений только нескромностью Греча и поэтому предоставляет ему самому судить, насколько мало он может вызывать к себе доверия. В другом письме Дубельт писал, что Бенкендорф согласился бы возвратить Гречу все издержки, если бы не читал во всех газетах «все подробности предложенного не правительством ему, а им правительству дела».
После того как Греч дал повод журналистам разглашать, что правительство поручило ему печатание книги, тогда как он сам предлагал написать и напечатать ее, Бенкендорф не желает больше иметь дела с Гречем и просит его прекратить всякую переписку на эту тему. Греч отвечал униженными оправданиями, но надежды на возвращение милостей правительства, однако, не потерял. Узнав о том, что переводчику его книги на немецкий язык был выдан годовой оклад жалования, он писал Дубельту: «Из внимания, оказанного переводчику моей книжки, заключаю, что и сочинитель ее когда-нибудь обратит на себя внимание своими усердными и посильными трудами…» Из дела архива III Отделения, опубликованного Лемке, не видно, насколько оправдались ожидания Греча, но, судя по всей его дальнейшей деятельности, ему удалось быстро помириться с III Отделением и получить награду за «посильные и усердные труды».
Такова история издания книги, о которой Греч в предисловии говорил, что написал ее «единственно для исполнения долга совести, в интересах чести и истины».
После своего коротенького предисловия Греч сразу приступает к делу. Он на первой же странице заявляет, что книга Кюстина есть собрание ошибок, неточностей, противоречий, лжи и клеветы, что Кюстин судит о России с таким же правом, как глухонемой об оперном представлении. Греч не может опровергать все измышления Кюстина, так как для этого пришлось бы написать столько же, сколько написал сам Кюстин. Поэтому он остановится лишь на самом важном. Он собрал в Париже порочащие Кюстина сведения, но не хочет приводить их: у него нет намерения прибегать к таким неэтичным-полемическим приемам, он будет говорить только о книге Кюстина, и сказанного вполне достаточно для того, чтобы каждому стала ясна истинная физиономия ее автора.
Свою полемику с Кюстином Греч начинает с разговора между автором «России в 1839 г.» и хозяином любекской гостиницы. По мнению Греча, разница в настроении отъезжающих и приезжающих на родину русских объясняется тем, что отправляющиеся за границу приезжают в Любек обычно весной, и весеннее настроение придает им бодрый и радостный вид. Возвращаются же они осенью. Холод, дождь, пустые кошельки, грядущие неприятности по службе и т. д.- все это понижает настроение путешественников, и они имеют вид печальный и озабоченный. «Впрочем, — прибавляет Греч, — могу вас уверить, г. Кюстин, что при приближении к Кронштадту дурное настроение у всех исчезает, и путешественники, в предчувствии радости возвращения на родину, забывают обо всем, в том числе и о вас, г. Кюстин». Разговор с Козловским Греч считает выдумкой Кюстина. Не мог Козловский передавать те сплетни и анекдоты, которые приведены Кюстином. Кроме того, Козловский, видимо, много шутил, а Кюстин по наивности принял все эти шутки за чистую монету.
Чрезмерная обидчивость Кюстина на порядки в русской таможне свидетельствует о некоторой нечистоте его помыслов, так как в приеме Кюстина нет ничего необыкновенного. Греч сам по приезде в Вену должен был подвергаться тем же формальностям, каким подвергался Кюстин, и не нашел в этом ничего особенного. По словам Греча, вся история с постройкой Зимнего дворца, рассказанная Кюстином, сплошная ложь. Ни один человек не погиб. Русскому человеку вообще не страшна резкая перемена температуры, он привык к ней: известно, что у русских в обычае из бани бросаться на снег. Этим они закаляют свое здоровье, и уж никакая резкая смена тепла и холода не может быть для них опасна. Конечно, иностранец бы этого не выдержал, но русские достаточно выносливы.
Греч останавливается на утверждении Кюстина, что сфинксы у Академии художеств в Петербурге являются копиями, а не подлинниками. Издеваясь над подобной «точностью» сведений Кюстина, Греч замечает: «И человек, так явно искажающий истину, берется судить об империи, занимающей чуть ли не половину земного шара!» Этот образчик полемики Греча весьма примечателен. Он выбирает из Кюстина заведомые ошибки и на основании этого предлагает судить о степени достоверности всей книги. Читатель, конечно, мог после столь яркого примера усомниться в справедливости утверждений Кюстина. Но в том-то и дело, что Греч останавливается только на мелочах, которые ровно никакого значения для всего рассказанного Кюстином не имеют. Подобного уничтожающего примера среди записей Кюстина об императоре, о системе управления в России, о самом правительстве Греч найти не мог, а потому ему пришлось для опровержения автора в этой части его книги прилагать всю силу своего не слишком острого ума и далеко не блестящего полемического таланта.
Кюстин в своей книге часто издевается над «обожанием» императора его подданными. Греч утверждает, что все русские испытывают сыновние чувства к Николаю I и любят его совершенно искренно. Эту искренность может засвидетельствовать сам император: он часто, переодетый, появляется на улицах в толпе и отовсюду слышит благословения своему имени. Греч не упускает случая при этом написать длиннейший и сладчайший панегирик Николаю I. Император любим и обожаем всем народом. Да и как не любить того, кто с такой трогательной заботливостью печется о благе последнего из своих подданных, отдавая все силы и здоровье этим заботам? Если бы разрешить народ от присяги, то все шестьдесят миллионов населения страны все равно выбрали бы Николая императором. Кюстин в характеристике государя допускает странное противоречие: вначале он отмечает искренность, благородство, простоту и величие Николая, но далее рисует его как деспота, бессердечного и холодного тирана. Как разгадать это противоречие? Греч замечает, что разгадка его явится ключом к пониманию всех бесчисленных противоречий, наполняющих книгу Кюстина, который по адресу одних и тех же лиц и явлений переплетает самым тесным образом любовь и ненависть, правду и ложь, благодушие и нетерпимость. Греч ни словом не упоминает о том, как сам Кюстин объяснял все противоречия в своей книге, а высказывает по этому поводу следующее утверждение: Кюстин путем кажущегося беспристрастного отношения к личности императора в начале книги хочет купить доверие к своей последующей клевете. Этот же прием применяется им и во всей книге: роняя кое-где похвалы России, он хочет придать своим клеветническим измышлениям характер правдивости.
По словам Греча, ничто не может быть выше русского правительства и русской системы управления. Личность каждого живущего в России вполне обеспечена. Высшее управление полицией поручено людям, пользующимся доверием императора и уважением всей страны. Представители низшей полиции также окружены всеобщим почетом и любовью. Свобода выражения мнений предоставлена в России каждому, и если цензура существует, то она учреждена исключительно в интересах самих подданных императора. Кроме того, ехидствует Греч, иностранцы пишут о России так много вздора, что цензура становится совершенно необходимой. Вообще, в России думают и говорят не менее свободно, чем в Париже, Берлине и Лондоне. Русское правительство всегда действует безупречно. Кюстин обвиняет его в жестокости по отношению к Лермонтову, высланному на Кавказ за стихи на смерть Пушкина. Греч утверждает, что ссылка эта послужила лишь на пользу поэту, так как на Кавказе дарование Лермонтова развернулось во всей широте.
Таковы образчики неуклюжей полемики Греча и его рабски преданной защиты Николая I. В заключение он приглашает Кюстина или его единомышленников опровергнуть его, Греча, доводы и заканчивает свою книгу выражением надежды, что для людей благомыслящих, по крайней мере, всего того, что сказано им, будет достаточно. «Что касается других, то не для них я взялся за перо», — глубокомысленно замечает Греч. Этих «других», видимо, было не слишком мало: А. И. Тургенев в январе 1844 г. из Парижа писал, что никто не покупает книги Греча. В другом письме, датированном декабрем 1843 г., он сообщил Вяземскому, что "русские и полурусские дамы получили печатные карточки: «M-r G retch premier espion de sa majeste empereur de la Russie»1. «Г. Греч, первый шпион его величества российского императора».[19]
Вслед за книгой Греча в Париже появилось новое сочинение, имевшее целью уничтожить Кюстина и восстановить доброе имя Николая I, Оно было написано Дюэ.[20] Французский адвокат, написавший «Французскую и латинскую риторику для употребления в пансионах» и «Военное уложение о наказаниях», решил свою разностороннюю литературную деятельность закончить опровержением Кюстина. С какой целью принялся за свой труд Дюэ, по какому поводу он написал его, установить столь же трудно, как и разгадать мотивы создания им первых двух «увражей». В его книге нет ни предисловия, ни каких бы то ни было разъяснений. Судя, однако, по тону его «критики», столь же верноподданному, как и у Греча, можно предположить известную близость Дюэ к русскому правительству, осуществляемую, может быть, и помимо секретного денежного фонда III Отделения, а продиктованную вполне бескорыстными соображениями.
Книга Дюэ ничем не отличается по своему характеру от «Исследования» Греча, но лишена даже и немногих литературных достоинств первого. Дюэ целых 63 страницы своей книги (из 76) посвящает изложению истории России, начиная с 859 года, который он почему-то считает годом начала Руси, и кончая современными ему событиями. После этого следует совершенно неожиданное заявление: «Покончим с Кюстином», хотя во всем этом историческом экскурсе о Кюстине не было произнесено ни слова. Несколько общих замечаний по поводу лжи и пристрастия Кюстина и указание на то, что в современной Франции есть много явлений еще более грустных и тяжелых, чем те, которые увидел Кюстин в России, — таково содержание легковесной и пустой книжонки Дюэ. Глубоко философское размышление по поводу того, что все без исключения народы имеют свои светлые дни и темные ночи и что отдельные отрицательные явления не объясняют общего положения вещей, завершает «Критику» Дюэ.
Шум, поднятый вокруг книги Кюстина, усиливался; Европа жадно читала ее, а потому опровержений Греча и Дюэ оказалось слишком недостаточно. Правительству пришлось привлекать новые силы к делу развенчания французского путешественника, отплатившего столь черной неблагодарностью за оказанное ему гостеприимство. В Париже жил Я. Н. Толстой, числившийся «корреспондентом министерства народного просвещения», но фактически являвшийся агентом III Отделения. На его обязанности лежало «защищение России в журналах» от всяких нападений на нее в литературе. Так как он уже успел зарекомендовать себя с этой стороны несколькими сочинениями, написанными в самом патриотическом духе, ему было поручено написать в добавление к Гречу опровержение Кюстина. В 1844 г. вышли в Париже две его книжечки. Одна из них была выпущена под псевдонимом Яковлева, другая — под его собственным именем'. «La Russie en 1839, reve par M-r de Custine, ou Lettres dur cet ouvrage, ecrites de Francfort» u «Lettre d’um Russie a un journaliste francais sur les diatribes de la presse anti-russe». Казенное славословие этих книжечек ничем не отличается от патриотических упражнений Греча. Все те же скучные и вялые рассуждения о лживости Кюстина и о доблестях Николая I, которого, конечно, не понял французский путешественник, так же как он не мог понять и всей России.
Однако в книге Я. Толстого, выпущенной им под псевдонимом Яковлева, есть несколько довольно интересных подробностей. Толстой с самого начала заявляет, что ему известна истинная причина нарочитой лживости Кюстина, которою, за исключением немногих верных замечаний, проникнута вся его книга. Этой причины Толстой не раскрывает, но делает намек на то, что Кюстину было необходимо заглушить толки вокруг какой-то связанной с ним скандальной истории грандиозным шумом своей книги. Любопытно признание Толстого, что при первом знакомстве с книгой Кюстина его охватило негодование. Но когда он увидел, что имеет дело с сумасшедшим, его негодование прошло и даже сменилось любопытством, так как сумасшествие Кюстина не лишено некоторой развлекательности. Толстой так же, как и Греч, останавливается на противоречиях, постоянно допускаемых Кюстином. Парадокс Кюстина — «путь собственных противоречий есть путь познания» — позволяет ему совершенно не стесняться и опровергать то, что на предыдущей странице он утверждал. В одном из своих писем (книга Толстого написана в форме писем из Франкфурта) автор останавливается на открытом им качестве ума Кюстина; органической склонности к умалению любого достоинства. Очень часто суждения Кюстина зависят от его минутного настроения, а так как оно большею частью окрашено в мрачные тона, то приговор Кюстина почти всегда бывает отрицательным. Если какое-либо явление или предмет найдет у Кюстина положительную оценку, то это носит случайный характер и является счастливым исключением. Как бы испугавшись своей похвалы, Кюстин торопится аннулировать ее эффект путем нагромождения одной клеветы на другую. При таком свойстве Кюстина все его слова теряют всякую цену.
Опираясь на эту свою основную мысль о характере ума Кюстина, Толстой опровергает все его утверждения уже без всякого труда. И в самом деле нетрудно, приведя какую-либо цитату из Кюстина, заявить, что так как мы имеем дело с человеком, нервная система которого не совсем уравновешена, то не стоит и обращать внимания на его суждения, а просто заявить, что они ложны. Одно замечание Толстого не лишено, впрочем, ехидства: выписав слова Кюстина, сказанные им о языке Пушкина, он восклицает: «Где уж тут Кюстину судить о Пушкине, когда он путает пруссаков с персиками». Заключение Толстого вполне соответствует всей установке его книги. Он заявляет, что по-настоящему опровергать книгу Кюстина невозможно потому, что нет средств к опровержению необузданной человеческой фантазии.
Вторая книжка Толстого направлена одновременно против Кюстина и других антирусских писателей. Она содержит ряд чрезвычайно скучных и вялых обвинений Кюстина в лицемерии, лживости, неблагодарности и пр., обвинений к тому же совершенно голословных. Толстой в этой книге беспрестанно признается в любви к Франции, которую не только он, но и вся Россия весьма ценит, несмотря на многие отрицательные стороны ее. А вот Кюстин не оценил России и* произнес над ней свой суровый приговор на основании мимолетных впечатлений. Кюстину следовало бы обратить внимание на то хорошее, что привлекает любовь к России всех иностранцев, если они не заражены предвзятыми убеждениями.
Гораздо выше указанных опровержений Кюстина, изданных при участии русского правительства, стоит книга К. К. Лабенского.[21] Лабенский был старшим советником министерства иностранных дел. Вместе с тем он неоднократно выступал в печати как поэт под псевдонимом Жан Полониус. Им было выпущено несколько сборников стихов и ряд отдельных крупных поэтических произведений. Книга Лабенского была издана дважды по-французски и, кроме того, переведена на немецкий и английский языки. Прекрасный стиль, тонкое и умное понимание Кюстина, очень тактичная зашита Николая I — таковы ее несомненные достоинства. Правда, Лабенский, как и все другие авторы антикюстиновской литературы, не смог привести ни одного фактического опровержения сведений Кюстина, кроме тех, которые носили явно вздорный характер. Но все же его книга была ближе к цели, чем писания Греча, Дюэ и Толстого, так как она была написана умным и несомненно талантливым человеком.
Лабенский начинает с утверждения, что в настоящее время о России слишком много говорят в Европе. Непрекращающиеся обвинения России в подготовке нашествия на Европу привлекают к ней всеобщее внимание и во многих порождают ненависть. Один из таких ненавистников — Кюстин. Он сам признается, что все предшествующие описания России были слишком снисходительны к ней, его же задача — показать Россию без всяких прикрас и открыть глаза на нее тем, кто еще сомневается в истинных намерениях этой страны. Спорить с Кюстином бесполезно. Гораздо лучше можно доказать ошибочность его представлений о России анализом его метода. Кюстин слишком злоупотребляет обобщениями. Отдельные впечатления, всегда отрывочные и поверхностные, дают ему совершенно недостаточный материал для тех выводов, которые он так уверенно и непогрешимо изрекает. Кюстин-Цезарь путешественник: он приехал, увидел и узнал. Страсть к обобщениям создает у Кюстина заранее выработанный критерий оценки всего происходящего вокруг него. Кюстин, по словам Лабенского, привез с собою Россию в портфеле; ему достаточно было лишь пароходных впечатлений и разговора с кн. Козловским, чтобы создать раз навсегда определенный и неизменный взгляд на Россию. Такой метод мышления заставляет Лабенского упрекнуть Кюстина в излишней поэтичности миросозерцания; перелом его политических воззрений, происшедший в нем за время пребывания в России, есть процесс скорее поэтического, чем логического порядка.
Постоянное стремление к обобщениям приводит Кюстина к многочисленным противоречиям, которые становятся настолько очевидными, что не могут быть не замечены самим автором. Дело не в противоречиях, говорит Лабенский, ибо все в мире полно контрастов. Противоречивы, в сущности, не факты, а комментарии к ним, и больше всего люди становятся непоследовательными тогда, когда они начинают непоследовательно объяснять противоречия. Россия полна ими, с этим вполне соглашается Лабенский, но вся беда в том, что Кюстин видит лишь дурные стороны, не замечая светлых. Вследствие этого Кюстин, часто угадывая совершенную правду, не в состоянии осознать и понять отмечаемого им явления в целом. Правда Кюстина иногда сурова и жестока, и мы, говорит Лабенский, можем быть только благодарны Кюстину за нее. Но это относится лишь к частности, а отнюдь не ко всему целому. Одно замечание Кюстина особенно понравилось Лабенскому: в России отсутствует общественное правосознание, оно заменяется дисциплиной. Это, вполне справедливо отмеченное, по мнению Лабенского, качество лишает все славянские народы политической мощи. И если Россия все же никоим образом не является политически слабой страной, то это объясняется только тем, что в ней отсутствие правового самосознания у масс заменяется инстинктивной, привычной, почти суеверной любовью к правительству. У образованных же людей эта любовь вполне сознательна и логически обоснована.
В своей книге Кюстин очень часто прибегает к историческим справкам и параллелям. Прием этот, говорит Лабенский, не слишком надежен, ибо ведь история похожа на Библию: всяк видит в ней то, что хочет.
Таково общее содержание книги Лабенского. В заключение он не совсем удачно и в некотором противоречии с общим серьезным тоном своей книги, далеким от всякой звонкости и хлесткости, сравнивает книгу Кюстина со сказками Шахерезады и утверждает, что фактическое опровержение ее и неуместно, и невозможно.
Нашелся еще один «опровергатель» Кюстина, написавший свое опровержение, правда, без всякого давления со стороны правительства, но с открытым намерением задобрить его и потому допустивший в нем самую грубую лесть. Это был гр. И. Г. Головин, чиновник министерства иностранных дел, занимавшийся между делом литературой. В 1842 г. он уехал за границу, где написал книгу «Дух политической экономии», вызвавшую гнев русского правительства. Желая себя реабилитировать, он сочинил «Discours sur Pierre le Grand. Refutation du livre de M. de Custine „La Russie en 1839“ (Paris, 1843). Книга была написана в самом преданном правительству тоне, и Кюстину сильно „досталось“ за его выпады против Петра I. Надежды Головина, связанные с его книгой, однако не оправдались, примирения с правительством достигнуть не удалось, и злополучному литератору пришлось остаться в качестве эмигранта за границей, где он пустился во всяческие аферы и скоро снискал себе печальную славу трусливого, но заносчивого авантюриста. Так как книга Головина касается лишь того, что было сказано Кюстином о Петре, то она не представляет особого интереса, тем более что ее литературные достоинства отнюдь не блестящи.
Инспирированная русским правительством литература о книге Кюстина наполнена упреками в верхоглядстве, легкомыслии и постоянных противоречиях автора, часто прибегающего к тому же к сознательной лжи и клевете. Уже было отмечено, что поспешность некоторых заключений Кюстина, несмотря на всю их искренность, не подлежит сомнению. Этот упрек Кюстину встречается даже во французской критике, свободной от каких бы то ни было обязательств по отношению к русскому правительству. Так, например, статья в журнале „Revue de Paris“ (1843, v. 23), посвященная разбору книги Кюстина и принадлежащая перу Шод-Эга, весьма резко осуждает Кюстина за его легкомыслие. Как не заподозрить правдивость человека, говорит Шод-Эг, который открыто заявляет, что он отказывается от названия беспристрастного наблюдателя-путешественника? Как довериться рассказам того, кто наивно радуется своему кратковременному пребыванию в России, утверждая, что он хуже узнал бы эту страну, если бы жил в ней дольше, что он не изменит своего мнения о России, хотя бы ему пришлось провести в ней не два месяца, а два года? Замечание Кюстина, что он мало видел, но много угадал, дает повод Шод-Эгу упрекнуть его в величайшей самонадеянности. По мнению автора, вся книга Кюстина наполнена праздной болтовней. Кюстин обнаружил величайшую неосведомленность в области экономики России, ее политической и культурной жизни. Его характеристика императора и русского народа полна противоречий, причем совершенно невозможно установить, какое из его противоположных мнений ближе к действительности. Лживость Кюстина не помешала большому успеху его книги. Чем же объяснить этот успех? Для реакционного критика ответ не представляет затруднений: книга написана для толпы. Вульгарность и бесцеремонность ее как нельзя более подходят ко вкусам толпы. Но серьезная критика должна разоблачить бесполезность и даже лживость „России в 1839 г.“. Более благоприятную оценку Кюстина встречаем мы в статье графа Д’Оррера, помещенной в либеральном журнале „Le Cor-respondance“ (1843, № 3). Автор статьи, признавая, что книга Кюстина написана наспех, что у него было мало материала для его иногда слишком категорических выводов, все же отмечает в ней много ценного. Д’Оррер восхищается мыслями Козловского, высказанными им в разговоре с Кюстином. Трудно охарактеризовать русскую натуру лучше, чем это» сделал Козловский. «Долгое пребывание в России, — заявляет Д’Оррер, — дает нам возможность засвидетельствовать величайшую справедливость всего, сказанного собеседником Кюстина, особенно же его мыслей по поводу нетерпимости, столь активно проявляющейся в политике русского правительства настоящего царствования». Ничто в Европе не похоже на совершенный деспотизм русского царя, который, если бы ему было доступно, отнял бы у человека возможность думать. Д’Оррер отсылает своего читателя к книге Кюстина, чтобы тот имел возможность во всех подробностях познакомиться с различными проявлениями деспотизма в России, этой «страны рабов», как ее называет Д’Оррер. Одно предположение Кюстина вызывает особое беспокойство Д’Оррера. Кюстин высказывает опасение, что Россия вторгнется в Западную Европу и сметет с лица земли европейскую цивилизацию. Д’Оррер вполне соглашается с мыслью о возможности подобного нашествия и считает, что парализовать военное и политическое вторжение России в Европу удастся лишь путем сохранения полного согласия между всеми европейскими государствами. Пусть Европа не гасит спасительного страха перед планами России, но пусть она чувствует себя достаточно сильной, чтобы ничего не бояться, кроме своих собственных разногласий.
Все приведенные до сих пор отзывы о книге Кюстина, принадлежащие либо защитникам России ex oficio, либо французским критикам, отличаются одной особенностью: они проникнуты убийственной холодностью, столь дисгармонирующей с страстным, горячим тоном Кюстина. Первые возмущались Кюстином ровно настолько, сколько это было необходимо для оправдания оказанного им доверия, вторые же с любопытством отмечали некоторые подробности памфлета Кюстина, по существу, весьма мало их трогавшего, давая ему вполне благопристойную — положительную или отрицательную — оценку. Иначе отнеслись к «России в 1839 г.» те, кто принадлежал к числу передовых русских интеллигентов, честных и независимых в своих убеждениях. Они могли принять или отвергнуть обличения Кюстина, проникнуться к нему чувствами симпатии или, напротив, презрения, но остаться равнодушными, как были равнодушны Гречи, Толстые и Головины, не могли. Среди этих людей на первом месте стоит, конечно, Герцен.
«Теплое начало его (Кюстина) души сделало особенно важной эту книгу; она вовсе не враждебна России. Напротив, он более с любовью изучал нас и, любя, не мог не бичевать многого, что нас бичует» — так чутко сумел понять Герцен книгу, действовавшую на него, «как пытка». Герцен признает у Кюстина ошибки, встречающуюся иногда поверхность суждений, но не может ему отказать в истинном таланте, в умении схватывать на лету, в верности многих характеристик. Особенно восхитили Герцена такие замечания Кюстина, как «хвастовство теми элементами европейской жизни, которые только и есть у нас для показа», как «ирония и грусть, подавленность и своеволие» русского общества, как «беспредельная власть и ничтожность личности перед нею».
В дневнике за 1844 г. Герцен высказывается по поводу книг Греча и Лабенского. Для первого он не находит достаточно слов, чтобы выразить свое возмущение. «Рабский, холопский взгляд и дерзкая фамильярность», «цинизм раба, потерявшего всякое уважение к человеческому достоинству», «Греч предал на позор дело, за которое поднял подлую речь» — такова характеристика, данная Герценом, «первому шпиону русского императора». Своим отрицанием фактов, всем известных, Греч достигает обратного результата: он лишь усугубляет силу обличений Кюстина. Лабенский гораздо умнее Греча, он не посмел опровергать того, что уже давно превратилось в общеизвестную истину, обнаружив тем самым некоторую долю тактичности, в признании которой ему не отказывает Герцен. Проходит пять лет со времени последнего высказывания Герцена о Кюстине, и книга французского путешественника уже не вызывает в нем прежних чувств. За этот период времени отстоялось первое, совершенно потрясшее Герцена, впечатление от нее, поднятое ею чувство жгучей обиды за Россию улеглось, и Герцен дает более спокойную и трезвую характеристику Кюстина. В сочинении, озаглавленном «Россия» (1849), он признает в нем легкомыслие, способность к огромным преувеличениям, неумение отличить качества народа от характера правительства. Петербургские придворные впечатления были столь сильны, что они, по выражению Герцена, окрасили своим цветом все остальное, виденное Кюсти-ном. Он не постарался ничего узнать о русском народе, «о литературном и ученом мире, об умственной жизни России». Его наблюдения ограничились лишь тем миром, который он удачно назвал «миром фасадов». «Он виноват, конечно, в том, что ничего не захотел увидеть позади этих фасадов», — говорит Герцен. Величайшим заблуждением поэтому является утверждение Кюстина, что в России царский двор составляет все. Эти качества книги Кюстина не мешают, однако, оставаться ей, по мнению Герцена, столь же блестящей в той части, которая характеризует императора и его двор. Кюстин «совершенно прав по отношению к тому мирку, который он избрал центром своей деятельности», и «если он пренебрег двумя третями русской жизни, то прекрасно понял ее последнюю треть и мастерски охарактеризовал ее». Так в глазах Герцена книга Кюстина, несмотря на ее многочисленные ошибки, неточности и преувеличения в характеристике русского народа, оставалась все тем же незабываемым и неповторимым памфлетом против самодержавия.
Не могла пройти книга Кюстина мимо внимания и той части русской интеллигенции, которая находилась в лагере славянофилов. В «Москвитянине» за 1845 г. в № 4 была помещена статья А. С. Хомякова «Мнение иностранцев о России», вызванная, по словам П. В. Анненкова, чтением книги Кюстина. Хомяков считает, что иностранцы, пишущие о России, говорят обычно массу всякого вздора, пропитанного явной враждебностью по отношению к русским. Эта враждебность является результатом глубокого различия между Россией и Западной Европой в духовной и общественной жизни. Иностранцы не могут отказать России в самобытности, не могут не признать убеждающей силы этой самобытности, но проникнуться к ней уважением не хотят. Этому снисходительному презрению иностранцев к России часто способствуют и сами русские, раболепно преклоняющиеся перед Западом. В отношении русских к своей родине заключено много похвальной скромности, но, когда скромность граничит с отречением, она превращается в порок. Иностранец, видя такое отношение русского человека к отечеству, перестает уважать его. Вся статья Хомякова — призыв к изучению своей родины, ее истории, языка, культуры. Только тогда, когда русский будет хорошо знать Россию, он сможет развить у себя чувство самоуважения и тем самым не давать повода иностранцам отзываться о России с презрением. Книга Кюстина задела самое больное место Хомякова: горькое сознание обиды за русских, предающих свою родину и являющихся виновниками появления книг, подобных «России в 1839 г.».
Много лет спустя после своего появления книга Кюстина продолжала еще волновать некоторую часть русской интеллигенции. Для тех ее представителей, которые стояли в рядах передовых русских деятелей, возникли новые задачи, грандиозность которых делала совершенно ненужным обращение к таким потускневшим от времени документам, какими были записки Кюстина. Для многих, однако, выпады Кюстина не утратили своего действенного значения и продолжали оскорблять их уязвленное национальное самолюбие. Так, в редакционном примечании «Русской Старины» к статье «Великая княгиня Елен-а Павловна», принадлежащем, видимо, перу М. И. Семевского, находим такой бессильный отзыв о Кюстине: «Ознакомившись с нашим придворным бытом, выведав от людей, питавших к государю и его семейству тайную ненависть, всевозможные клеветы и сплетни о России и ее верховном вожде, Кюстин отплатил императору за его радушие и за хлеб за соль ядовито-желчным, переполненным лжи, памфлетом»[22]. Почти уже в наше время книга Кюстина снова привлекла к себе внимание русского общества. В 1910 г. в издании «Русская Быль» вышел сокращенный перевод «России в 1839 г.» под названием «Николаевская эпоха. Воспоминания французского путешественника маркиза де-Кюстина» (М., 1910). В этом переводе, принадлежащем В. Нечаеву {к сожалению, в нем многие интереснейшие отзывы и характеристики Кюстина не переведены, а пересказаны, видимо, из цензурных соображений), имеется и оценка книги Кюстина. «Официальная Россия с императором Николаем во главе, — говорит В. Нечаев, — прочла откровенную и суровую оценку русского государственного и общественного быта…» Автор перевода признает в Кюстине несомненную добросовестность, тонко развитую наблюдательность, умение подмечать характерные стороны явлений, однако не может не указать на черту, «часто невыгодно отражающуюся на повествованиях французских путешественников — наклонность к слишком поспешным обобщениям». Столь, по существу, правильная оценка книги Кюстина, написанная к тому же в очень спокойном тоне, показывает, как сильно притупило время остроту полемических приемов Кюстина, позволив отнестись к его книге с максимальной объективностью.
Такова литературная судьба книги Кюстина. Ее история есть история императорской России. Бранью, клеветой, издевательством встретили ее защитники трона, и глубоко взволновала она тех, кто стоял в другом лагере. Время давно уже похоронило злобу и сочувствие тех и других. Книга превратилась в вполне исторический документ. Но ядовитая насмешка и негодующая взволнованность лукавого французского маркиза и до сих пор не утратили ни своей силы, ни своего впечатляющего действия.
Как нам с Вами хорошо известно Патриоты в своих изысканиях движутся из чужого предметного будущего, в свое сказочное прошлое, а Либералы, наоборот, из своего предметного прошлого, в чужое сказочное будущее.
Например либерал Кюстин отправившийся из своей реальной предметной Франции в чужую "сказочную" выдуманную Россию.
Кюстина в России реальность не интересовала и интересовать не могла, от того, как Кюстин посещал Россию для обновления пришедшей в упадок "сказки".
И если бы Наталья Петровна смогла, используя чуждую патриотам врожденную либеральную предметность в подходе к реальной истории Европы, показать на примере Франции времен Кюстина, из чего и для кого на самом деле, из века в век собирается сказ о "российской угрозе", получился бы весьма интересный материал.
_________________
С пониманием и отраслевыми пожеланиями, Dimitriy.
Деятельность корпорации Meta (соцсети Facebook и Instagram) запрещена в РФ, признана экстремистской.
Цитата:
Цитата:
Netflix sued by Texas AG for alleged surveillance, addictive features/
The complaint follows a product liability playbook that has been successful against other big tech platforms.
Texas sued Netflix on Monday for allegedly tracking, collecting and profiting from data produced by children and other customers without their knowledge.
Attorney General Ken Paxton sued the streaming giant under Texas laws against deceptive business practices, alleging that Netflix billed itself as a “safe respite” from the surveillance and advertising that characterize other big tech platforms while engaging in similar data harvesting practices. The suit also claims that Netflix deceptively designs its platform to be addictive via features like autoplay, and references separate litigation in which juries found that Facebook and other social media platforms are similarly addictive by design.
Paxton’s complaint includes statements by former chief executive Reed Hastings that committed to refrain from mining user data for advertising and other business purposes, while contrasting the company with other big tech businesses such as Facebook and Amazon.
“For years, Netflix’s leadership told the world it had ‘zero interest’ in advertising…and styled itself as the anti–Big Ad Tech refuge,” according to the complaint. “But once Netflix had stockpiled user data under those promises, it flipped the script and built an ads business that mirrors everything it once attacked.”
A Netflix spokesperson told Politico that the complaint gets the facts wrong.
“Respectfully to the great state of Texas and Attorney General Paxton, this lawsuit lacks merit and is based on inaccurate and distorted information,” the spokesperson said. “We look forward to addressing the Texas Attorney General’s allegations in court and further explaining our industry-leading, kid friendly parental controls and transparent privacy practices.”
The complaint alleges that Netflix falsely represents that paid subscriptions shield users from data-driven ads. It adds that the company tracks and logs viewing habits, location and virtually every interaction on the platform — keyword searches, pausing or fast-forwarding and more — which it then uses to build consumer profiles that earn the company billions.
Big Tech platforms like Meta’s Facebook and Google-owned YouTube have been found liable in lawsuits brought using state laws that bar businesses from misleading the public, knowingly endangering children or negligently designing addictive products. Paxton’s case was brought under Texas’ Deceptive Trade Practices Act. The suit asks the court to bar Netflix from continuing the allegedly illegal practices, including turning off the autoplay feature on kids’ profiles, and orders to purge Texans’ data, among other relief.
Цитата:
Texas accuses Netflix of spying on children in new lawsuit
Ken Paxton accuses streamer of designing addictive platform and falsely representing data collection practices .
Texas sued Netflix on Monday, accusing the streaming company of spying on children and designing its platform to be addictive.
Ken Paxton, the Texas attorney general, said Netflix has for years falsely represented to consumers that it did not collect or share user data, when it actually tracked and sold viewers’ habits and preferences to commercial data brokers and advertising technology companies, making billions of dollars a year.
The Los Gatos, California-based company was also accused of quietly using “dark patterns” to keep users watching, including an autoplay feature that starts a new show when a different show ends. Netflix did not immediately respond to requests for comment.
Texas’s complaint follows a spate of lawsuits targeting tech companies over features that the plaintiffs have said are addictive and dangerous to children. In March, a Los Angeles jury found Meta and YouTube liable for designing addictive products that had harmed young people, opening the floodgates for thousands of similar lawsuits that will be decided later this year. Texas cites the California verdict as precedent.
Paxton said Netflix marketed itself as a safe haven from data-hungry social networks when, in fact, it was engaged in similar information harvesting.
“For years, Netflix’s leadership told the world it had ‘zero interest’ in advertising … and styled itself as the anti-Big Ad Tech refuge,” according to the complaint. “But once Netflix had stockpiled user data under those promises, it flipped the script and built an ads business that mirrors everything it once attacked.”
Texas’s complaint quoted Reed Hastings, the former Netflix chief executive, as saying in 2020 “we don’t collect anything,” as he sought to distinguish Netflix from Amazon, Facebook and Google with regard to data collection.
“Netflix’s endgame is simple and lucrative: get children and families glued to the screen, harvest their data while they are stuck there, and then monetize the data for a handsome profit,” according to Texas’s complaint filed in a state court in Collin county, near Dallas. “When you watch Netflix, Netflix watches you,” the complaint added. Paxton said Netflix’s alleged surveillance violates the Texas Deceptive Trade Practices Act.
Цитата:
Texas Sues Netflix For Allegedly ‘Spying’ On Customers
Texas Attorney General Ken Paxton sued Netflix on Monday, alleging the streaming service was “spying” on customers, including children, and misleading them about how much data it was collecting and addicting customers with “dark pattern” features like autoplay.
Key Facts
The suit, filed in a court in Collin County, alleges the company violated the Texas Deceptive Trade Practices Act, which bars companies from using “false, misleading, or deceptive acts or practices,” by allegedly misrepresenting that it did not collect data from users with paid accounts.
The suit quotes Netflix leadership claiming it had “zero interest” in pursuing advertising in the past, before changing their minds years later in 2022 once it had already “stockpiled user data under those promises.”
It also accuses the company of telling “half the truth” regarding its kids profiles—alleging that even though it does not show children targeted ads, Netflix still “collects and analyzes a child’s behavioral interactions through the same surveillance programs it uses for adults.”
The suit also claims Netflix misrepresents how it shares user data and that it uses “dark patterns” to addict customers to its platform, directly quoting marketing material from years past promoting “binge-watching” Netflix shows.
The suit claims Netflix conducted a “years-long bait-and-switch,” first addicting customers to the platform, “mining” them for personal data, then finally selling that data back to advertisers to make “billions” per year.
Jamil Walker, a spokesperson for Netflix, said the suit “lacks merit and is based on inaccurate and distorted information.”
Crucial Quote
Paxton accused Netflix of building an illegal “surveillance program” to collect and profit from its users' data. “Netflix is not the ad-free and kid-friendly platform it claims to be. Instead, it has misled consumers while exploiting their private data to make billions,” Paxton said in a statement on Monday.
How Has Netflix Responded?
“Netflix takes our members’ privacy seriously and complies with privacy and data protection laws everywhere we operate,” Walker said in a statement sent to Forbes. “We look forward to addressing the Texas Attorney General’s allegations in court and further explaining our industry-leading, kid friendly parental controls and transparent privacy practices.”
Key Background
Netflix exploded in popularity after launching its streaming video service in 2007, creating a tech and entertainment company now with a market cap of over $350 billion and turning co-founder and former CEO Reed Hastings into a billionaire. The streaming service was ad-free for years, which Hastings previously touted as CEO. “We don’t collect anything. We’re really focused on just making our members happy, and we’re not tied up with all that controversy around advertising,” the lawsuit quotes Hastings saying during a January 2020 earnings call. Netflix finally did begin displaying ads in 2022, when Paxton’s lawsuit claims it could start “leveraging the mountains of data it quietly extracted from the children and families it kept fixated on their screens.” Hastings stepped down as CEO in 2023, but served as the company’s chair until April 2026.
Tangent
Santa Clara County, California, sued Meta, the owner of Facebook, Instagram and WhatsApp, on Monday, alleging the company made about $7 billion in revenue from what prosecutors called fraudulent scam ads, Reuters reported.
P.S.
Цитата:
Labour could force Netflix and Amazon Prime subscribers 'to pay TV licence fee' to fund the BBC.
Netflix, Amazon Prime, Disney+ and Apple TV subscribers who do not even watch the BBC could still be forced to pay the £180-a-year TV licence fee to help fund the corporation.
Industry sources have claimed that this is the preferred option for Labour ministers from the end of 2027.
The Government is said to be wary of funding the BBC with advertising or a new subscription model because it would hurt ITV and Channel 4.
Instead, a blanket approach, where the licence fee is expanded to cover streaming platforms could be imposed.
Currently people do not need a TV licence to watch 'on-demand' shows such as Stranger Things on services like Netflix or The Boys on Amazon Prime.
It is only if Britons stream live TV such as live Champions League football on Amazon Prime or boxing on Netflix, for example, they are required to buy one.
Closing this loophole is an option for Labour when the current BBC charter ends in December 2027.
An industry source has told The Times that ministers favour this 'expansive approach' to the licence fee over an advertising model.
Culture secretary Lisa Nandy has previously said she would worry that a move from licence fee to a BBC subscription would hurt the Beeb's ability to 'unite the nation'.
She said last year: 'If you believe, as I do, that one of the greatest strengths of the BBC is its ability to unite the nation that has found multiple ways to divide itself, then I think you’ve got to be cautious about the use of subscriptions and paywalls.'
The BBC declined to comment on The Times report, saying it was for the Department for Culture, Media and Sport.
It has seen income fall by a quarter in ten years and says it must make £500million of savings, cutting 2,000 jobs in the next two years.
But in March a BBC paper on its future described how 80 per cent of the UK pay the licence fee - even though the corporation believes 94 per cent of the population use BBC services on TV, radio or online each month.
The document warned: 'Households that watch or record live TV – on the BBC or elsewhere – or use BBC iPlayer to watch BBC content are required to hold a licence.
'The number of people consuming live TV has fallen, as has the volume of live TV consumed. This is because audience behaviour has changed at a pace and scale not anticipated in the last Charter Review.
'The general approach others [abroad] have taken has been to restore universality of payment while taking steps to enhance fairness through progressive pricing or concessions to help those on lower incomes'.
Streamers are said to be very unhappy about the idea all their customers would be charged the licence fee, on top of their subscription fee.
One senior streaming source said: 'It's pretty desperate to argue that everyone should be made to pay for the BBC whether they watch it or not.
'The BBC needs to think more radically and creatively about how to generate income in ways that don't undermine universal access'.
The Department for Digital, Culture, Media and Sport said in a statement: 'The government does not comment on speculation.
'We are reviewing responses to the BBC Charter Review consultation and will set out our decisions in a white paper to be published later this year.'
The Government is looking at how to replace or change the current licence fee funding model when the current BBC charter ends in December 2027.
If people watch or stream live TV they are required to buy a licence.
But if they stream on demand shows, they don't, for now.
Among the alternative options being considered by ministers are letting the BBC use advertising, hitting streaming services with a particular tax or making those who tune in to BBC radio to pay a charge.
The government could still also decide to alter or even keep the current TV Licence system.
Funding through taxation or subscription remain options.
Ministers will also consider calls for a system which sees wealthier households pay more than poorer ones.
_________________
С удовлетворением и понятными пожеланиями, Dimitriy.
Замглавы МИД Рябков – заявил, что аналогов «Сармату» ни у кого нет:
Аналогичных комплексов стратегической дальности на сегодня нет ни у кого. Эта система позволяет гарантированно преодолевать и существующие, и все находящиеся еще в режиме разработки комплексы противоракетной обороны. Специалисты на той стороне не хуже нас отдают себе в этом отчет. Они не хотят создавать рекламу «Сармату». Но
«Сармат» в рекламе не нуждается
(выделено а.п.). Опубликованные Минобороны России кадры о пуске «Сармата» говорят сами за себя.
Мы - люди, живущие не в мире сказок, иллюзий, фантомов, мы - люди ответственные, занимающиеся военной безопасностью, обеспечением собственных интересов так, чтобы наш народ, наши люди были уверены, что им ничто не грозит и что никому в воспаленных мозгах, в которых грезится победа над великой Россией, не примерещилось то, что сейчас момент, когда можно попробовать свои силы. Они получат. Никакие зонтики их не спасут.
Сергей Алексеевич не прав.
Само его заявление – Реклама Политическая – Форма Поведения - инструмент Управления, подавляемого в ИСО>ЕСО.
Пуск изделия «Сармат», безусловно рекламная акция – Реклама Информационная – Принцип Действия («сама за себя») – инструмент производства, подавляемого в ИСО>ЕСО
А имел Сергей Алексеевич в виду Рекламу Коммерческую, причем именно либеральную ее часть ЕСО>ИСО, которая, действительно, изделию «Сармат» в России, совершенно не нужна, но за её пределами – просто необходима.
Другое дело, Россия никому изделие «Сармат» продавать не собирается, только отправлять, гипотетическая возможность чего, сама по себе, так же является актом рекламы.
Так что Уважаемый Сергей Алексеевич, реклама изделию «Сармат нужна, более того – нужная категорически, весь вопрос в том где, когда, зачем и какая!
_________________
С уважением и отраслевыми пожеланиями, Dimitriy.
Уровень доступа: Вы не можете начинать темы, Вы не можете отвечать на сообщения, Вы не можете редактировать свои сообщения, Вы не можете удалять свои сообщения, Вы не можете голосовать в опросах
В 2025 году вектор развития рекламной индустрии изменился: период восстановления сменился этапом оптимизации затрат и повышения окупаемости инвестиций. На фоне инфляции и макроэкономических факторов динамика рынка снизилась, а рекламодатели перераспределили бюджеты в пользу экосистем и инструментов с измеримым возвратом средств. Вадим Мельников, директор Kokoc Performance (входит в Kokoc Group), проанализировал показатели прошедшего года и рассмотрел сценарии развития рынка на 2026 год.
Владимир Нерюев, заместитель генерального директора коммуникационного агентства "Аура" (в составе "Газпром-Медиа Холдинг"). По мнению современных демографов, поколение Z – это молодые люди, которые родились после 2003 года. То есть сегодня им не более 22-23 лет. Они буквально только что закончили обучение в университетах и прямо сейчас выходят на рынок труда. Но насколько готово современное общество, состоящее из представителей других поколений, принять их ценности и их подход к работе?
Александр Комаров, заместитель генерального директора рекламного агентства Аура в составе Газпром-Медиа Холдинга рассказал о трендах классических медиа. В бешеном ритме цифровой трансформации, когда все говорят об алгоритмах, таргетинге и инфлюенсерах, легко списать классические медиа — телевидение, радио, прессу и наружную рекламу — в архив. Но тот, кто из года в год наблюдает и видит все изменения, связанные с рынком рекламы в последнее время можно предположить: именно в 2024-2025 годах мы наблюдаем не упадок, а качественный ренессанс «традиционных» каналов. Их роль кардинально меняется, и грамотные игроки уже используют этот тренд.
Дмитрий Шиманов, основатель и генеральный директор аналитической компании MAR CONSULT, по данным отчета Euromonitor International "Top Global Consumer Trends 2026" спрогнозировал, как будут меняться потребительские ожидания и поведение в течение текущего года под влиянием глобальных трендов и на фоне локальных экономических вызовов.
В контексте глобальной фрагментации рынков и геополитических рисков российские потребители все больше будут ориентироваться на локальные альтернативы импортным товарам, с акцентом на ценовую доступность и практичность.
За последние семь лет каждый десятый москвич перестал включать телевизор. По данным свежего опроса Superjob, в 2025 году почти половина горожан его уже полностью игнорируют.
Advertology побывал на выступлении бизнес-психолога Евгении Хижняк на конференции SM Network 2025 и рассказывает, как оставаться успешным в мире постоянных перемен.
Чего не хватает радио, чтобы увеличить свою долю на рекламном рынке? Аудиопиратство: угроза или возможности для отрасли? Каковы первые результаты общероссийской кампании по продвижению индустриального радиоплеера? Эти и другие вопросы были рассмотрены на конференции «Радио в глобальной медиаконкуренции», спикерами и участниками которой стали эксперты ГПМ Радио.
Деловая программа 28-й международной специализированной выставки технологий и услуг для производителей и заказчиков рекламы «Реклама-2021» открылась десятым юбилейным форумом «Матрица рекламы». Его организовали КВК «Империя» и «Экспоцентр».
28 марта в Центральном доме художника состоялась 25-ая выставка маркетинговых коммуникаций «Дизайн и реклама NEXT». Одним из самых ярких её событий стал День социальной рекламы, который организовала Ассоциация директоров по коммуникациям и корпоративным медиа России (АКМР) совместно с АНО «Лаборатория социальной рекламы» и оргкомитетом LIME.
RSS