Ян Шванкмайер: прокрустова кунсткамера

Более, чем на статус художника, Ян Шванкмайер претендует на роль  алхимика. Он последовательно отказывается от образа в пользу объекта, от объектам- в пользу осколка, от того -  в пользу пылинки, а потом  из хитина и глины возникает магический монстр или глиняный болван - оба живые, деловитые холерики, опрокидывают циферблат в маятник - туда-обратно, проглотил-выплюнул, захватил - сам фаршем стал. Все рецепторы мгновенно включаются в это бесконечное «как». Отдышавшись за дверью ЦСК «Гараж», где расположилась «Кунсткамера» выдающегося чешского режиссера, аниматора и мифодизайнера, вдруг задумываешься: «зачем?» и мысленно толкаешь дверь назад.

Сразу при входе - концепты, радикально развивающие сюрреализм: он у Шванкмайера - не безобрАзный, а безОбразный, лишенный, как говорит сам мастер, авторской стилистики, ибо все языки уже изобретены, и надо лишь ими пустить их в ход, дав дорогу не картинкам, а вещам, тому же языку, например.  Но оторованного языка мало.

Серия коллажей «Дактилоскопия желаний», адресована Рене Магритту. В самом деле, знаменитая картина «Это не трубка» переводит предмет в разряд галлюцинаций, а  у Шванкмайера отпечатки эмоций в виде колкой щетки или куска мягких волокон делают саму материю галлюцинацией ощущений. Выражаясь языком маркетинга, перед нами следы потребительских инсайтов.

Ян Шванкмайер. Дактилоскопия желаний (Посвящение Магритту). 1989

Иногда, правда, пальцы выдают требуемое «выражение лица», скажем, вот такой грустный «смайл».  Автор - мастер подшутить.

Ян Шванкмайер. Что есть сострадание (Тактильное прочтение стихотворения Е. Шванкмайер).1989

Когда-то и Магритт подшутил над «Мадам Рекамье» Жака Луи Давида, «посадив» в ее позе на кушетку деревянный гроб. Это была интеллигентная ирония ценителя таинств: Шванкмайер - настоящий расхититель гробниц, воскреситель праха и веселый кукловод. Praha происходит от чешского «порог», но в отношении к Шванкмайеру каламбур удачен, потому что даже душа у него - марионетка-скелетик из выпуклостей и впадин чужих манипуляций.

Ян Шванкмайер. Марионетка души 2012

Ритм глиняного замеса руководит гендером. «Пожалуйста, прикоснитесь» посвящен Марселю Дюшану, и, видимо, одновременно его знаменитому писсуару и  «Женской скульптуре». Кажется, Шванкмайера не интересует музейный статус «низкого» предмета обихода» и сюрреалистический женский фрагмент. А интересует его ритм вогнутостей и выпуклостей, ударов и поглаживаний: фонтан ожидает струи извне, а женская округлость стремится к руке сама. Работая руками, Шванкмайер доводит этот ритм до пластического конца: мир сводится к отпечаткам разнонаправленной жизнедеятельности на глине большей или меньшей степени отвердения. «Это, можно сказать, фоссилия наших эмоций, наш эмоциональный дневник. В процессе создания такой скульптуры происходит разрядка накопленного напряжения», - читаем в сопроводительном тексте. Так создаются стихи:

Ян Шванкмайер. Тактильный бермудский треугольник (тактильная поэма).2000

Шванкмайер рекомендует свои "поэмы" трогать, извлекая из памяти о чужих жестах воображаемую форму. Зритель и художник, считает автор,  должны «видеть» ее изнутри, не касаясь умом внешних и внутренних факторов влияния, и в первую очередь, всевозможных культурных образцов, и памятуя о завещании древних герметиков: чем больше эмоций вложено, тем сильнее влияние предмета. Которого нет.

Почувствовать тут вряд ли что удается, зато руки начинают скучать по глине, пальцы непроизвольно шевелятся - вот он, интерактив! Глиняные коллажи возбуждают первое «зачем?»  Стоит ли сводить мироздание к продукту психофизической жизнедеятельности?

Но идем дальше. Из пульсирующего Шванкмайерова гумуса возникает бестиарий, который художник спешит к настоящим фетишам и оберегам, добытым у диких африканских племен. В сопроводительном тексте читаем о том, что фетиш исполняет желания и охраняет от напастей, для этого с ним заключается «договор». Обман ожиданий влечет за собой наказание: фетиш можно сломать или сжечь. Эта прагматика, считает Шванкмайер, наделяет искусство особой ответственностью и выводит за привычные эстетические рамки.  Сам художник не упускает случая посмеяться над сумасшедшими фетишистами, восхищаясь, однако, неуемной фантазией креаторов (см фильм Конспираторы наслаждения / Spiklenci slasti (Conspirators of Pleasure) 1996). Уместного здесь Фрейда и Де Сада Шванкмайер считает ключевыми фигурами европейской, "фаустовской" культуры.

Ян Шванкмайер. Фетиш смерти. 2011

Наконец, дело доходит до чистого языка: в ходе энергичной перетасовки и перелепки всего и вся, Шванкмайер преподает уроки  магической семиотики (благо к его услугам и Аристотель с анатомией и Пирс с бобами), но с помощью анимации заставляет все буквально переживать и пережевывать знаки. Фильмы Шванкмайера кишат холерическими персонажами - от живых органов (где главенствует язык) до играющих в самих себя камней. Натуралистический шок и техногенный азарт сочетаются с трудом, и сопутствующий этому холодок под ложечкой и составляет фирменный Шванкмайер-стайл.

Ян Шванкмайер. Возможности диалога. 1982

Ян Шванкмайер. «Игра с камнями» / Hra s kameny (A Game with Stones), 1965

Наступая на пятки знаменитому эзотерику, герметисту и шоумейкеру  Джузеппе Арчимбольдо, Шванкмайер устраивает раблезианскому фетишу настоящий атомный распад, чтобы потом собрать новый - из абсолютного праха.

Ян Шванкмайер. Флора (Flora).1989

Ян Шванкмайер. Фетиш. 2001

Вначале кажется, что потребительски-техногенный дискурс Шванкмайера укладывается в современный дискурс лояльности и брендинга убедительнее, чем поп-арт в рекламу, однако, при ближайшем рассмотрении приходится признать, что все это - лишь дань европейской «рационалистической» традиции: в короткометражках Шванкмайера то и дело мелькают то часовой механизм, то гидравлический поршень, то Леонардо, то Арчимбольдо, то Бах, не хватает разве Гуттенберга с Джобсом. Каждый фильм оттанцовывается в глазах захватывающим аттракционом, внутри которого - отлаженная механическая модель. Цепь гэгов непременно закончится глобальной и смешной поломкой, остановкой, запретом, нестыковкой. Разницы между дырой в ведре и тупиком в диалоге никакой.

"Ушки" чешской традиции также видны: изобретательство и страсть к куклам восходит к народному театру и деревянных дел мастерству. Жизнерадостные големы напоминают неожиданно светскую, барочную «Костницу» в Седлице, столетию которой в 2007 году Шванкмайер посвящает отдельный фильм. А в «Кунсткамере»  тотемица - «Великая мать» выплевывает детей  из утробно-черепного лона, будто бросает перед собой игральные кости.

Шванкмайер - яркий представитель сюрреал-дарвинизма: отдельную стену на выставке занимают рисунки визионеров или так называемого «автоматического письма». Традиция коллекционирования таких рисунков не нова, да и у обывателя нынче богатый личный опыт - всякий, кому довелось вспомнить наркотический трип после анестезии или еще какой оказии, а также всякий психиатр, наблюдающий за рисунками правополушарных афатиков, с легкостью подтвердят правдивость изображений. Это не орнаменты, а отнюдь функции,  наглядное выражение ритмов психофизической динамики и глубинной основой любого аутентичного творчества, -  считает художник.

В ботанике и зоологии нынче тоже есть, за что зацепиться (кролики Фибоначчи, закон филлотаксиса и т.д.). И тут Шванкмайеру важна не столько магия золотого сечения, а, как он выражается, «что-то конкретное», и вот из обломков цивилизации и огрызков природы возникает «Альтернативная вселенная» зооморфов - по-дарвинистски энергичных участников естественного отбора. У Svank-meyers-Bilderlexicon (так называется проект)  также полно предшественников - от эзотерического бестиария древности до концептуальных страшков «Кодекса Серафини».

Суть «Альтернативной вселенной», как и прежде, сведена к ярким и азартным комбинациям и двигательным импульсам на основе эго-инстинктов - рождения, питания, защиты, приспособления. Но если фетишам предшествовала человеческая тактильная дактилоскопия, то бестиям предшествуют неистовые природные отростки -   людоедское полено, совокупляющиеся агаты и т.д. И если у зооморфов кое-где проглянет то череп, то сухожилие гомо сапиенса, то из кусков природы просто отбираются «антропоморфные» как выразители «естественного права» на обладание тем или иным «задором». Перед нами не что иное, как био-протезы мольеровских страстей. Помните, «неудовлетворенный желудочно» кадавр из института НИИЧАВО жрал, потому, что понедельник начался в субботу, обозначая кризис перепроизводства. Полено Шванкмайера жрет по противоположной причине: суббота наступила в понедельник, и спровоцировала кризис перепотребления.

Ян Шванкмайер. Объект из фильма «Полено».2000.

Каждая козявка обрастает массой смешных псевдонаучных ссылок и уточнений в стиле Умберто Эко. Что здесь только не вытворяется!  Тут и Фулацеус Эдипус  из семейства яйцекладущих -  организм мужского пола, который, оплодотворив свою мать и будучи ею кастрирован, превращается в женщину. И Хвостовик Целомудренный, не теряющий потенцию оплодотворитель десяти самок, который сам выращивает потомство, выкармливая его посеянным на собственном теле салатом.

Ян Шванкмайер. Естественная история. Хвостовик целомудренный.1972-1973

Каждый представитель фауны произрастает из какого-нибудь ведущего органа, задающего стимул и тон жизненному циклу.  С деланной серьезностью Шванкмайер открещивается от  «фальсификаций», приписывающих естественной жизни фантастических существ то случайную зависимость от пароксизма, то с нарушениями общественных табу. И когда опять возникает вопрос «Зачем?», понимаешь, что перед тобой общество идеальной демократии, абсолютного потворства любым капризам. На фоне иных описаний гей-парады или феминистские акции смотрятся анахронизмом простейших какого-нибудь юрского периода.

Ян Шванкмайер. Естественная история. Раскрашенная от руки гравюра.1972-1973

Художник замечает: если бы не нехватка средств в начале 70-х, быть бы нынче рукописной «Естественной истории» напечатанным на принтере фолиантом. Парадигмальное, надо сказать, замечание, ибо тиражная экспансия есть непременное следствие технократизма. Впрочем, фолиант отлично чувствует себя в сети.

Ян Шванкмайер Естественная история (Historia Naturae), 1967

Любопытно: вслед за Шпенглером, Шванкмайер сетует, что мы все существуем в рамках "фаустовской" культуры, мы не любим и не уважаем природу, отсюда все наши проблемы. А сам знай делает то, что ненавидит, совершенствуя и утончая проклятущий механизм. Да так обаятельно, что от «Полена» не оторвешься. Шедевр он и есть шедевр. А уж экранизация «Алисы в Стране Чудес» кажется лучшей европейской иллюстрацией книги, ибо это единственный фильм, где слезы героини хоть сколько-нибудь оправданы. Мы ведь уже забыли о том, что в стране чудес жутковато. А тут - пожалуйста. И, конечно, для ребенка кукла - самое адекватное альтер эго. Сравнить не с чем.

Ян Шванкмайер. Алиса / Něco z Alenky (Alice). 1972

Надо сказать, что  пугает Шванкмайера, хоть и цинично, но осторожно и с юмором. Это вам не Ганс Руди Гигер, намертво припечатавший эгоцентризм и соблазн клеймом греха. Бестии Шванкмайера свободно радуются жизни, да еще и подтрунивают над реальностью. Психологический комфорт, сновидческая релаксация - внутренний регулятор Шванкмайерова механизма, напоминающего, несмотря на все веревки, колеса и гильотины, музыкальную шкатулку. Таков его философский и художественный масштаб: дальше комнаты, театрального закулисья или заброшенного двора алхимическая лаборатория не распространяется. Умелыми поварскими приемами мастер щекочет лишь ближайшие рецепторы - животный страх, а чаще бытовое отвращение и тут же сдабривает их удивлением и любопытством, эксплуатируя модель невинного младенца, который все, что встретит, тянет в рот, с одинаковым удивлением лепит и ломает, пялится во все глаза, слушает во все уши и орет во весь рот. Так что и после смерти черепушка продолжает смешно щелкать зубами, напоминая  веселые средневековые гравюрки dance macabre и ярмарочных кукол.

И если  «Алисе» кукла добавляет необходимого трепета, то в «Фауст», наоборот. Самая жуткая короткометражка «Маятник, колодец и надежда» по Эдгару По (The Pendulum, the Pit and Hope1983).сделана на грани трэша: сначала нас прошибает пот от расхожего натурализма, затем разбирает любопытство к устройству адского механизма казни. Заканчивается все циничным смехом в адрес судьбы-злодейки.

Хорошо изучив мифологическую структуру и ритм,  Шванкмайер ограничивается бытовой магией. Тотальность ощущений оборачивается мелкотравчатым коучингом, избегающим контакта со  страшными провалами или невыразимыми тайнами бытия, как это позволяют две близкие художнику фигуры - Лотреамон и Бойс.

Может быть, впервые иллюстрации к сатанински жестоким «Песням Мальдорора» не вызывают ужаса.  Шванкмайер  делает убийцу и жертву куклами-близнецами и меняет им точку сборки, акцентируя разные части тела и сопровождая коллаж кусочками текста и "теста". Маркерами душераздирающих страстей выступают все те же вогнутости и завитушки, что мы видели в тактильных поэмах. Уловив, вслед за Башляром, разгул чистой энергии в  «Песнях», Шванкмайер освобождает ее от лютой  ненависти к косности и превращает в ребус, так что все работы смотрятся как иллюстрации к Песни II, где поется гимн трем наукам-математикам. Название серии - «Негативный Мальдорор» иронически превращает сатанинского сатану в масло масляное.

Ян Шванкмайер. Негативный Мальдорор III.1980-1997

В самом деле, если зайти на сайт Лотреамон. ру, можно убедиться: большинство иллюстраций к «Песням» - ужасный ужас в четких или расфокусированных, трэшевых или утонченных образах. Чистая же структура энергии, во что бы она ни выливалась - и есть «негатив». Рассматривая бесперебойно и весело стучащую «головорубку», становится непонятно, чем глиняный садизм принципиально отличается от "тактильного сострадания" в соседнем зале. «Отсутствующая структура», как авоська, вбирает в себя и пафос, и китч. И это качество у Шванкмайера и у рекламы тоже - одно на двоих.

Андрей Черкасов. Мальдорор и массовая культура

Если с Лотреамоном Шванкмайера роднит страсть к разрушению, то как раз с Бойсом, наоборот - практика алхимической «сборки». Оба, что важно, прибегают к энергозаряженной пластике, к архаическим первообразам и сохранению в пальцах художника - лепящих, рисующих, пишущих - спонтанной, «мычащей» речемыследеятельности.  Бойсовой метафоре человека - влепленному в угол куску сала «соответствует» Шванкмайеров тактильный бермудский треугольник. А куриные перышки, вставленные в глиняные пирамидки, напоминают Бойсов утробный войлок. Но немецкий перформер и социальный практик, конечно, на порядок серьезнее чешского аниматора.  Шванкмайеру далеко до Бойсова романтизма, двигающего телом, деревом, базальтовой глыбой, диким койотом, толпой, ораторской глоткой, готовой прорвать небеса и выйти в кромешный мрак и слепящий свет, где парил тевтонским орленком его боевой самолет. В его алхимической лаборатории Шванкмайера героизму места нет, его героиня - девчонка, спустившаяся в погребок.

Ступив во всеоружии семиотики на территорию сакрального, он поселился в прихожей и стал растапливать магический очаг мелкой щепой анекдотов про маленького человека.  Один из полнометражек триллеров - Šílení («Лунатизм» или «Безумие», 2005) представляет порочный круг из двух подходов к руководству психиатрической больницей - абсолютной свободы и абсолютного контроля. Раблезианец и  гурман, Шванкмайер относится к фон Триеру как же Питер Гринуэй к Линчу. Шванкмайер - прекрасный комедиограф, но божественная природа человека вызывает у него пренебрежительную ухмылку.

Первое, что видишь с порога - пернатый стул. Это часть реквизита из фильма «Спокойная неделя в доме» (Tichý týden v domě /A Quiet Week in the House.1969). Чтобы не делать поспешных выводов, стоит посмотреть короткометражку: в окно влетает голубь, бьется о лампу, как мотылек, и осыпался на стул, как шутовской декор. И все - на страшной, сновидческой скорости, прежде, чем вы успеете испугаться и помолиться. Такие сценки очень напоминают слухи в Гоголевской Диканьке. Линию Хомы Брута Шванкмайер аккуратно вырезает.

И вот опять парадокс: маэстро терпеть не может рекламы и гневно осуждает тех, кто «служит идеологии консьюмеризма». За ним же самим числится один пропагандистский ролик 1990 «Смерть сталинизма в Богемии» (The Death of Stalinism in Bohemia)», который, так же, как и все его триллеры,  оказывается  типичным примером игры страстишек и в целом ни в чем не расходится с его всегдашним желанием ответить казусом художника на ошибку Создателя. А чем, скажите, занимается реклама?  - Отвечает креативом на каприз потребителя. Умеренная «социалка» на этой стезе - залог жизнеспособности вида.

Однако на встрече с русским зрителем художник трезв и апокалиптичен: «Эта цивилизация поехала по наклонной еще в эпоху Ренессанса. С тех пор так и катится. Я скептически отношусь к ее развитию. Думаю, мы живем в конце цикла. Хотя лет 100-200 это может спокойно загнивать... Думаю, что жанр черного гротеска более адекватен для эпохи в которой мы живем, чем какой-то лиризм». Его проект «Конец цивилизации» и лиричен, и циничен.

Ян Шванкмайер. Конец цивилизации. 2011

Эти башмачки не имеют ничего общего со прессованным обувным блоком в Освенциме, вопиющим о непосредственной близости ада. То - последнее свидетельство о загубленных душах. А эти - свидетельство единственное. Прилипший к вещи дух потребителя и есть тот бессмертный «фетиш для битья», что так бодро "выкатывает зенки" в соседних залах. Еще немножко, и башмаки побегут втягивать носами и шумно слизывать языками все, что не приколочено.

Со Шванкмайером - фетишстом хорошо смотрится британский граффитист Кит Харринг, создавший модный бренд глобальных человечков (www.advertology.ru/print104667.htm‎). Его хаббиты мегаполиса то и дело нарушют всевозможные табу и, в конце концов, поглощаются волком или змеем, чтобы снова пустить корешки в переливающемся гумусе бытия. Человечки «оголены» до самого контура это модули. антитела, игральные кости Дьявола. Они поразительно напоминают тех тех, что отпочковываются от Шванкмайерова взрывного чудо-дерева эпохи Конца, с той лишь разницей, что чешские человечки воюют, а британские развлекаются:

А теперь - о формате веселой, жужжащей усыпальницы рационализма. «Кунсткамера» - последний мега-проект Шванкмайера. Он собирается разместить ее в горах, в местечке Шумава и тем самым продолжить традицию кунсткамер Филиппа II  и Андре Бретона, чьи коллекции были разграблены во время войны и распроданы с молотка. Последнее художник считает настоящим культурным преступлением, ибо кунсткамера, по его определению - имажинариум, институциональная альтернатива привычному музею с его «реальными» экспонатами и хронологической системой презентации.

В переводе с немецкого cunst-camera - «кабинет редкостей». Это название продолжает  лексикон «отрицательных» определений в выставочных описаниях Шванкмайера: «Негативный Мальдорор», «Энциклопедия альтернативной вселенной», «Я - это другой»... Связующая материальные и нематериальные фрагменты бытия «отсутствующая структура» или энергия также мыслится по образу и подобию членимого объекта как гарантированная договором помощь или защита фетиша. Или как нарушение конвенций.

Такова  же, кстати по методу и духу, и поддерживающая «Кунсткамеру» выставка Натали Юрберг и Ханс Берг «Черный котел». Здесь меньше традиции и больше молодежного волюнтаризма, но «все идет по плану»:  пластилин вскрывает пласт за пластом вязкий контиуум бытия, но это, как в «Городе Грехов» -  лишь разноцветная кровь.Пол усеян громадными битыми яйцами и пончиками с кремом, но они оказываются креативными пуфиками. В черном котле бушует анимированная абстракция, однако художники неустанно благодарят судьбу за то, что имеют возможность делать то, что хотят, а не что велят. До «Песен Мальдорора» таким игрушкам так же далеко, как пуфикам - до «Курочки Рябы».

«Я не боюсь быть коллективным», - говорит Шванкмайер, оглядываясь на молодых «индивидуалистов» и указывает на глубокие архаические корни своих «африканских марионеток». «Ох ты, Порушка-Параня», поют, помните. кенийские дывчины про  новый сникерс «мэд-микс»...

И вот ведь, будто специально, чтобы подтрунить над  «иррационализмом» и «коллективизмом» «Кунсткамеры» одновременно с проектами в «Гараже» Москва приняла еще одну выставку - «Тайны тела. Вселенная внутри», созданную в одном из европеизированных центров Индокитая - Гонконге. Экспозиция размещена в культурном центре с говорящим названием «Ветошный» и несет отнюдь не эзотерический и даже не художественный, а сугубо образовательный смысл. А «Тайна» со «Вселенной» - рекламный ход с расчетом на шок с последующими успокоительными пилюлями от персонала в белых халатах, ибо тут выставлены не фетиши и даже не муляжи, а настоящие анатомированные трупы: кожу сняли, все жидкости заменили силиконовым составом и в таком виде заставили энергично функционировать - любить, рожать, скакать на лошади и т.д. Можно наглядно убедиться, как работают мышцы, меняют расположение и объем органы, как связывают элементы в единое целое разные системы - кровеносная, нервная и прочие. Все возможные трансформации тела строго подчинены этой наглядности, так что весь монструоз - лишь объемная развертка атласа.

Учитывая тотальную потребительскую рационализацию Шванкмайерова бестиария, где природа капризный заказчик,  фетиш - ответственный подрядчик, а художник - проворное агентство, «альтернативная вселенная» «Кунсткамеры» является прямым продолжением «внутренней вселенной» в рекреационную зону культуры. Горное местечко будущей дислокации вполне соответствует курорту. Одинаков и шокирующий момент воздействия на зрителя. «Тайны тела» обнаруживает суперсветскость познания, а «Кунсткамера» - псевдосакральность искусства.

Ну, и последний вопрос: хорошо, а нам-то все это зачем? В «Ветошном», понятное дело, радостно пасутся студенты-медики, уставшие пересчитывать кости «Дорифору» и «Давиду» в Пушкинском музее. Прибавим к ним ревнителей здорового образа жизни из околомедицинских кругов и любопытную пациентуру.

А в искусстве? Есть ли у нас чем ответить хитрому чеху? А как же! Лет за двадцать перестройки и у нас скопилась целая коллекция сатирических псевдосакралов  - от "Таксидермии" Олега Кулика и бестиария Дмитрия Пригова до имперских бюстов Бориса Орлова. Только мы иронизируем над властью и аскетизмом куда больше, чем над волей и гедонизмом, поэтому наша кунсткамера обычно вышибает из зрителя не отвращение, а испуг и заставляет шарить глазами в поисках утешительных корпоративных знаков.

Однако воздержимся. Лучше откроем любезный Шванкмайеру «Свод» Гермеса Трисмегиста:  «У мира только одно ощущение, одна мысль: творить все вещи и расчленять их в себе. Он есть орудие Воли Божией, и его роль заключается в том, чтобы принимать божественные семена, хранить их, творить все вещи, разлагать их и обновлять. Как хороший сеятель жизни, он осуществовляет свои творения, преобразуя их, своим движением порождает всю жизнь, содержит все живые существа, он одновременно место и создатель жизни» (http://svitk.ru/004_book_book/5b/1257_bogutskiy-germes.php)

И, выправив представление о Вселенной, поищем, нет ли чего близкого у нас, как в искусстве, так и в превосходящей ее границы действительности.

Далеко ходить не надо:  на одной только Красной площади уживаются и «Василий Блаженный», и Ленинский мавзолей. И сколько бы христиане и атеисты не клеймили друг друга в идолопоклонстве и распространении опиума для народа, ни один из истинных адептов в глубине души не считает ни раку с мощами, ни призму с мумией бизнес-функционалом. Никто не поминает пресловутый общественный договор и не ломает языка о формулировки. Единственным форматом была и остается клятва, единственной проблемой - восстановление сакрального как такового, и уж потом - возможность объединения "кунсткамер".

Любопытно, между прочим, было узнать от Шванкмайера о том, что из всех музеев во время путешествий он предпочитает краеведческие и зоологические. Вот и в России отправился в Дарвиновский, очень его хвалил. И больше никуда не пошел.

Что же касается искусства, то с 70-х годов существует целый поток, открестившийся и от «соц-арта», и  от «концептуализма» и именующий себя по-разному -  неоромантизмом,  новым ритуалом, новой мистерией и, в конце концов, новой наукой.

Коллажи  Параджанова, БИКАПО Виноградова, PURBA и PHURPA Пономарева и Тегина, куклы Сажиной, медиаоперы Юсуповой и Долгина, эйдосы и  фантазмы Пивоварова, инсталляции Панкина и многое, многое другое, - все это, несмотря на абсолютно разные формы выражения, объединено стремлением более или менее адекватно уловить и передать в ощущении божественный ген бытия.

Если попробовать сравнить кого-то из них с Лотреамоном, Бойсом или некоей условной традиции коммуникации с Бездной, можно наткнуться на термин, не менее забавный, чем у Шванкмайера - «Позитивный Мальдорор».

«Позитивный Мальдорор» - не адский бублик с райской патокой, а Свет, явленный наравне с Тьмой как на апокалиптическом листе Дюрера. Здесь Рай - не пункт «Б», в который надо добраться всеми правдами и неправдами, а дарованное пространство, существующее, как окно в поезде, в параллельном режиме судьбы, отчего произведения искусства время от времени наполняются явным и скрытым литургическим звучанием.

Вспомним, что в православной традиции икона и слово всегда противостояли скульптуре и жесту в традиции католической и протестантской, Духов день - Страстной субботе, а  вера в божественную Лествицу - оппозиции двух Градов. Но это  - лишь акценты и следствия более глубоких и давних структур сознания, восходящих к «тайнам тела, внутренней вселенной человека» (повторяя слова копирайтеров из Ветошного).

Благодатный сакрал не требует экспериментальной перелепки, - лишь восстановления в условных «материковых» границах, поэтому, попадая сюда, всякий обретает статус «живее всех живых» в зависимости не столько от текущих заслуг, сколько от намерений и радений. «Свет мой Зеркальце» разговаривает на языке фетиша только с эгоистами, его и бьют об лавку. А вот «яблочко по блюдечку» обозревает мир. Поэтому злые силы предпочитают его украсть.

Воображение также - не альтернатива господствующему рацио, а алхимический его ингредиент. А стало быть «кабинет редкостей» не ограничен ни местом, ни временем. Хранящиеся там «фетиши» изначально неконвенциональны, ибо держатся верой и, подвергнутые уничтожению, восстанавливаются из пепла, отшелушивая пробытийный шлак. Так как же назвать нашу непрокрустову кунсткамеру?  «Дарохранительница», «ковчег», «рака», «гроб», «ларец», «призма» - все неймы зарегистрированы. И срок давности не истек.

Сергей Параджанов. Фильм «Цвет Граната».1967-1968

Святослав Пономарев. Возможность трансформации. 2000.

Виктор Пивоваров. Атлас животных и растений.2006.

Александр Панкин. "Малевич - точка зрения - пространство", 1997

Для сравнения приведу ритмические размышления музыканта-перкуссиониста, автора концепции «я - универсальный ритуальный объект» Святослава Пономарева. Они вполне рифмуются с "тактильными поэмами" чешского художника. Как и Шванкмайр, Пономарев отстаивает спонтанность художественного акта, но в качестве организующей вертикали он акцентирует не сумасшедшую человеческую страсть, а прямую, аскетическую, имперсональную связь с Космосом. От религиозного практика (в данном случае практика тибетского учения Бон-по) художник отличается периферийным положением и случайностью инструментария. Степень же ответственности близка.

никакого ритуального искусства не существует
человек сам наделяет магическими свойствами объекты
и поклоняется им

обычный человек поднимает камень и бросает его в пропасть
шаман этот же камень использует в своих обрядах

старушка которая не может купить икону вырезает ее из газеты и молится
другой человек заворачивает в эту же газету колбасу или разжигает костер

художник рисует икону
но она не становится священной без освящения

разлагающееся мясо ничего не стоит
но оно же принадлежащее святому человеку становится нетленными мощами

обычный дом не место для молитвы
но если в него толпами идут верующие то он становится церковью

развратное поведение разлагает человека
но осознанность делает его источником энергии

влюбленность порабощает человека
но любовь освобождает его

пустота ничего не значит для обычного человека
но она становится источником всего для практика

силой обладает и вол и человек
но только сознательно направляя ее она создает мир

грезы свойственны всем людям
но только некоторые воплощают их в жизнь

обычный человек живет от рождения до смерти
но практик не подвержен течению времени

поток мыслей есть в каждой голове
но только некоторые умеют ловить и выражать их придавая им силу

все произносят слова и могут петь
но только подключившись к высшему источнику это становится священным

звук ударяющихся палок ничего не значит
но в руках мастера отгоняет злых духов

to be continued